Книга Мемуары Эмани, страница 27 – Нина Ким

— Помогите! Девочки, выключите рубильник!

Таня Самойлова, самая толстая девочка на курсе, добежала до щитка и рванула ручку рубильника вниз. На наши вопли сбежались все, кто был на элеваторе. Перепуганный инженер по технике безопасности с трудом освободил мою ногу, руками поворачивая винт в нужном направлении. Видели, как мясорубка работает? Вот и тут был такой же винт, только огромного размера.

В кедах хлюпала кровь, боли не было. Я обрадовалась, что не оторвало ногу. В медпункте мне дали освобождение от работы на три дня. Больной ноге мешало все. Даже пять ступеней, по которым надо было спускаться и подниматься, чтобы выйти на улицу. Три ступеньки в дощатый туалет, две дощечки, на которые надо ставить ноги, чтобы справить нужду.

Через три дня курс устроил забастовку, чтобы меня отправили домой. Подействовало. Дали мне сопровождающую, и мы укатили в город. Солдат-красавец, по которому вздыхали все девочки, понес меня на руках до машины. Девчонки жалели, что их ноги целы.

И вот я в больнице, раздробленная нога в гипсе заживает медленно. Просто лежишь и наблюдаешь за тем, что происходит в палате. Больных с разным диагнозом было шесть человек, а медицинских работников – двадцать шесть. Кормили вкусно и сытно. Спала, ела, читала и спала. Тетка, которая пришла меня проведать, открыла секрет:

— Ты думаешь, все больницы такие? Прописана ты у нас, а дядя работает в обкоме партии. Это больница для партийных работников.

Когда я прописалась в общежитии и по месту прописки попала в студенческую поликлинику, поняла, почему тетя старалась донести до меня значимость слова «обком».

* * *

Выписывая меня из больницы с залеченным переломом, врач сказал: «Обувь на каблуках не носить, иначе в старости будут последствия».

Напугал! Где я, а где старость? Надела туфли на высоких каблуках, полюбовалась ножкой и помчалась на занятия. Вечером ногу не могла вытащить из туфли.

Через пятьдесят лет левая нога напоминает мне: «Почему не слушалась? Вот я тебя!» А как буду слушаться? Влюбилась по уши. Второй курс был самым ярким из четырех лет обучения.

Иду в кабинет на лекцию, а мне суют в руки лист, испещренный красными чернилами:

— Возьмите вашу работу, Тян.

— Нет, это не мое, – ответила растерянно.

— Извините, это мое, – слышу чей-то голос.

Поворачиваюсь. Стоит кореец с третьего курса, мельком видела его раньше. Потом он признался, что пришлось придумать такой трюк, чтобы познакомиться со мной. Но работа с оценкой «неуд» была настоящая. Я влюбилась. И время было самое лучшее для любви – восемнадцать лет. Возраст такой, что можно полюбить кого угодно. Мечтаешь о ком-то, сны снятся неясные. Молодость с любовью зажали меня так, что нечем было дышать.

Он несмело пригласил на свидание. Я согласилась. Мы гуляли по морозным улицам и разговаривали обо всем. Это было наваждение. Каждый день ждала, когда он придет в гости и мы пойдем гулять. В состоянии невесомости пролетела зима, промчалась сумасшедшая весна.

Минуточку… Обратите внимание, какие отношения были в пору моей юности. Мы только держались за руки! Мне и в голову не приходило, что могло быть что-то другое.

Слова, которые отец скупо сказал мне в дорогу, не улетели, они сели глубоко в моем подсознании. Сейчас, когда вижу свою жизнь, нахожу с закрытыми глазами болевые точки и ошибки, вспоминаю ту минуту. Какая я непослушная? Очень даже послушная. Замуж до окончания института – нельзя. Только за корейца, на остальных можно даже не смотреть. И от этих наставлений пунктиром разбегалась моя жизнь.