Книга Волаглион. Мой господин. Том 2, страница 101 – Софи Баунт

Пыль...

Не могу встать, не могу осознать, не могу принять — я просто никогда не поверю в то, что вижу.

Волаглион уничтожил душу Инги.

* * *

Не знаю, откуда взялись эти мысли — точно не те мысли, которые возникают, когда умирает дорогой человек — но я обгладываю мертвое тело Инги, увядшее навсегда в потрепанном гниющем кресле, и осознаю, насколько она была прекрасна — удивительно хороша — для этого мерзкого мира, и было бы к лучшему, что она его покинула, не тронутая старостью — отвратительные мысли! — только боюсь... душе моей невесты никогда не увидеть райскую обитель. Демон поглотил ее так же, как вскоре исчезну и я.

— Такова цена, — говорит демон, поглаживая лоб Сары. — За жизнь платят жизнью.

Я не в силах спорить. Даже говорить не способен. Зарыдать — и это не выходит. Я пуст. Хотя...

Одну фразу произношу:

— Сара будет жить?

Волаглион кивает. Сначала на вопрос, потом на дверь, чтобы я убирался.

Другого мне и не остается.

Ничего не видя перед собой, бреду по подвальному коридору: шаг, еще шаг... таинственная дверь вздрагивает голубым свечением и шепчет мне, когда прохожу рядом, но и ее я не слышу.

— Рекс!

Последняя капля. Рон. Он не знает... пока. Трясет меня за плечи, хочет привести в чувства, спрашивает про Сару (пока...), жива ли она (хочется истерично смеяться), что с ее глазами, где гребаный Виса — град вопросов ниспадает мне на голову, и с каждым ударом ноги подгибаются сильнее. Я сползаю на колени. Упираюсь ладонями в холодный бетон. Рон опускается и продолжает меня трясти.

— Что? Что? Говори! — требует он.

— Инга...

Он хмурится.

Конечно, при чем здесь Инга? Любовь всей его жизни где-то наверху, печет торты или мерит воздушные платья, подпевает симфонии Моцарта или завязывает бантики на занавесках...

Инга, Ини, малышка Ини. Всю жизнь претворяющаяся маленькой глупой девочкой, вызывая у мужчин желание защищать ее...

— Рекс! Ты спятил? — орет Рон.

Не удивительно. Я бормочу полную хрень под нос. Сам себе.

— Что с Ингой? — озадачивается он.

— Ее нет.

— В смысле?

— Демон... разорвал... ее душу... и вылечил Сару... или не вылечил...

Я хохочу в истерике.

Рон отскакивает от меня, как от ночного кошмара. И несется в темноту подвала, навстречу тому, что разобьет его давным-давно мертвое сердце.

Чудом я нахожу силы подняться и пойти за ним. За пять метров от двери слышу дикий рев — острый, разрывающий пространство звук отражается от стен и разбивается на миллионы кусков, проскальзывающих во все углы дома сорок семь. Рон стоит на коленях перед креслом, сжимает посеревшую маленькую ладонь Инги. Его мощная грудь вздымается и содрогается.

Я чувствую мимолетную тягу к этому человеку, которого столько времени ненавидел, словно общее горе сплело нас в единый организм, и каждый взрыд Рона призывает меня его подхватить, превратить в тоскливую песнь стаи волков.

Мы с демоном, щетинясь, смотрим друг на друга. И вмиг Рон лягает шкаф со склянками. Кричит:

— Ублюдок! Тварь! Исчадие бездны!

А потом, хватая нож, упавший с полки, бросается на Волаглиона. Молниеносно! Он умудряется вогнать острие по самую рукоятку в бедро демона, когда тот отбивает удар, намеченный в шею.

Тьма оживает, тянется с углов и придавливает Рона к полу, обвивает его конечности, будто кнутами и сдавливает.