Книга Король моей школы, страница 48 – Лисса Джонс

— Горячий.

Его лоб как раскалённый песок в летний полдень.

— Какой неоднозначный симптом.

Фил не шевелится. Ресницы вздрагивают, когда легко смахиваю непослушную прядь волос.

— Очень смешно. Иди за градусником.

— Проверь еще раз. Мама еще шею трогает.

— Я серьезно.

— Тогда я кое-что проверю, — и с этими словами ядерный гриб накрывает весь мир. Фил в прижимается губами к моим губам.

Горячие. Сухие. С привкусом крепкого сладкого чая. Они приоткрываются, и его выдох опаляет.

Я застываю.

Широкая ладонь давит на тыльную сторону моей шеи, притягивая ближе. Его пальцы впиваются в кожу — не больно, но так, чтобы я не смогла убежать.

Это...

Он...

Сейчас.

Это поцелуй. Настоящий. Не случайное касание.

Я не дышу. Не думаю. Не отвечаю.

Только чувствую. Как его губы двигаются на моих. Как дыхание смешивается с моим — горячее, неровное. Как всё внутри сжимается в тугой узел и тут же распрямляется с такой силой, что кажется — взорвётся.

Его пальцы скользят выше, путаются в моих волосах. Каждое движение губ — как удар тока. Каждый миллиметр кожи вспыхивает, будто по мне бегут огненные мурашки.

И я... Чёрт. Взрыв тысячи атомных бомб не сравнится с той силой, с какой взрывается ненависть к нему в этот момент.

Я, кажется, с выдохом позволяю губам разомкнуться. Всего на долю секунды, но он ловит этот момент. Его язык касается моего — лёгкое, едва заметное движение.

Это неправильно.

Это предательство самой себя.

Аврора!

От мысленного полного ужаса крика дергаюсь назад, а ладонь взлетает и врезается его щеку. Звук хлесткий, звенящий, будто лопнула струна. Он не извиняется. Не говорит ничего. Сбито дышит и прижимает ладонь к покрасневшей коже. В глазах — не изумление, не злость, а что-то гораздо хуже. Такой взгляд, будто выиграл Кубок школ. Проверил, значит?

— Ты все еще в м… — Его глаза тёмные, почти чёрные.

— Надеюсь, ты вылетишь из «Альмы» завтра же, — шиплю с такой ненавистью, на которую никогда раньше не была способна, и убегаю из проклятого дома.

* * *

Ненавижу.

Губы горят огнем и покалывают. Смыть. Смыть. Смыть.

Ненавижу.

Дом. Коридор. Лестница.

Ненавижу.

Залетаю в спальню, прислоняюсь к закрытой двери и медленно сползаю на пол. Благими намерениями дорога в ад вымощена.

Нет, я не «все еще…».

Будь ты проклят, Воронов. Будь. Ты. Проклят.

В это утро мать позвала Глеба завтракать раньше обычного. На столе ждал чай, шакшука и ваза с шоколадными конфетами. За завтраком мама крутилась вокруг любимого и единственного сына, неустанно болтала о том, что раздражающего, несносного, избалованного Воронова вот-вот исключат.

— Глебушка, ты только не проворонь место это вашего капитана! — Закручивая волосы в тугой пучок, кричала мама из коридора. — Сегодня вот-вот примут решение на педсовете. Сходи к физруку, поговори.

Потом мама, не обращая внимание на закатывание глаз со стороны сына, напомнила о том, что сегодня обязательно соберет тетрадки с домашней работой: у Глеба все должно быть решено.

После завтрака он лениво застегивал рубашку и думал о том, какой же сегодня будет замечательный день: Воронов вылетит из «Альмы», но мама не подозревает благодаря кому.

Пацан сделал все, как договорились. Бестужева тоже не подвела — после стольких лет травли легко повелась на уловку.