Книга Король моей школы, страница 47 – Лисса Джонс

Подтягиваю коленки к груди, обнимаю себя руками. Можно представить, что мы правда сидим, как в детстве. Вместо мультиков, правда, никому ненужный матч. Мы оба молчим… сколько?

Может пять минут. А может уже утро. Пока его слова не нарушают волшебный момент.

— Это не я, — едва слышно, но в такой тишине даже дыхание громкое. — С записками.

Пальцы непроизвольно сжимают лодыжки. Вот он — момент пробуждения. Сон рассеивается, оставляя после себя горький привкус реальности.

— Все, что я хотел тебе сказать, я говорил в лицо. — Фил поднимает голову. В потемневших, почти черных глазах так много усталости. Так не должно быть у восемнадцатилетнего короля школы и любимчика публики. — Даже самые дерьмовые вещи. Я никогда не прятался.

Я бы хотела поверить, очень хотела. Но как выкинуть из уравнения мальчишку, прямо указавшего на Фила? Как выкинуть из уравнения годы оскорблений и насмешек? Как можно не принимать во внимание доводы рассудка, и что делать, когда душа бьется в грудной клетке в желании снова поверить мальчишке из соседнего дома?

— Я знаю, что ты не веришь. Я бы и сам не поверил. Да никто не поверит.

— Думаешь, мальчик… зачем он сказал, что это ты? — Мой голос звучит ещё тише и так неуверенно, что удивительно, как он разобрал слова. Поднимаю голову. Наш взгляды встречаются.

— Не знаю. Кто-то шугнал, наверное. Ты либо замерзла? Принести плед? — Говорит так буднично и спокойно, что…

В этот момент что-то между нами меняется. Из телевизора продолжает бубнить комментатор. На столе — две кружки с остывающим чаем. И это хрупкое перемирие, такое неожиданное, теперь кажется самым реальным, что было между нами за долгие годы.

Ерзаю, пытаясь подобрать слова, выразить то, что кипит внутри виной, обидой, злостью, болью.

— Я… — вдох. Выдох. — Не хотела так. Хотела просто рассказать родителям, но когда он мне протянул последнюю записку… Снова эта «уродина». В жизни не была так зла. В столовой сама себя не контролировала…

Посреди сбивчивой речи замечаю, как он тепло улыбается.

— С соком ты, конечно, отожгла.

Язык выдает раньше, чем успевает проанализировать мозг.

— А ты рубашку постирал?

Тихий смешок, совсем не злобный и не издевательский, заставляет впервые улыбнуться в ответ. Мы улыбаемся друг другу, и это ощущается неловко, но тепло.

— Не думаю, что она мне пригодится.

— Так не стирал?

— Ну-у-у, как сказать… — блестящий даже в полутьме взгляд нашкодившего ребенка заставляет улыбнуться еще шире. Именно из-за него Фила трудно было ругать в детстве. Кот из «Шрека» отдыхает.

Он так несчастно вздыхает, что я вдруг начинаю хихикать.

— Бросил в машинку с синими спортивными шмотками и, короче… — Фил запускает пальцы в растрепанные волосы, и я почему-то смеюсь по-настоящему. Кажется, знаю, что произошло с несчастной рубашкой.

Со смехом выпускаю всю дневную злость, вечернюю растерянность, ночную неловкость. Наверное, выгляжу как дурочка. Вот он смотрит точно как на дурочку. Отворачивается, приглушенно кашляет в кулак, и в голубом свете телевизора замечаю легкий румянец на скулах.

— Ты не заболел?

— Да я… это… — голос точно как у того, кто вот-вот снова закашляется.

И что я творю? Что, Боже? Подползаю. Ладонь ложится на его лоб, прежде чем мозг успевает остановить нерадивую глупую хозяйку.