Книга Король моей школы, страница 93 – Лисса Джонс

Либо ей реально нечего было скрывать, потому что они реально вместе.

Глеб видел, как они отошли в сторону. Как Фил что-то говорил, а Бестужева кусала губы и явно не соглашалась. Но, в итоге, Воронов победил. Как и всегда.

Но игра не закончилась. Если девчонка ему поверила, ей же хуже.

Не захотела помочь с исключением придурка — пеняй на себя, уродина.

Филипп

Стою у зеркала в холле и пялюсь на фингал. За день из красноватого он превратился в фиолетово-синий. Отстой, но переживём.

В доме снова тепло и суета. Пахнет свежеприготовленным мясом, тимьяном, парфюмом мамы и чем-то неуловимо домашним. Из стерео негромко играет их любимое старье вроде «She's my cherry pie». Я выучил эту песню раньше, чем стишки Пушкина и Есенина.

— Куда ты так вырядился? — Мама, одетая в черный домашний костюм-кимоно, выходит из зоны кухни. Тормозит за моей спиной, вскинув тонкую бровь.

— Я?! — Резко кручусь. — Мам, это называется «оделся».

Забираю тарелки из ее рук и несу к столу, где уже расставлены свечи, цветы и вино. Предки — что мои, что Авы, — любители таких вот вечерних посиделок. В детстве мы постоянно тусили вместе. Ну, то есть предки наши тусили.

Туса от Бога — сидеть по домам друг у друга.

— Homeless, — выдает мама, когда я расставляю четыре сервизные тарелки у бокалов. Она обожает эти детали: тарелка под орешки (менажница), тарелка под хлеб (пирожковая), тарелка под десерт (креманка). В моей голове всё это просто «та-рел-ки».

— Мам, у тебя проблемы с русским. Как homeless или вырядился?

Подкалываю ее. На мне, вообще-то, ничего бомжатского. Обычный красный худак, джинсы не рваные. Ни «рванья», ни «спортивок».

— Вырядился как homeless, Филипп. Это твой странный… — она машет рукой на меня, не найдя подходящих слов.

Закатываю глаза. Складываю руки на груди и улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз.

— А как ты представляешь нашу встречу? По-твоему, мы с ребятами надеваем рубашки и галстуки, двигаем в гольф-клуб, курим сигары и обсуждаем политику?

— Ты идешь не с ребятами, — мама мастерски орудует штопором.

— Я же как homeless, — передразниваю ее английский акцент. Сколько себя помню, порой мы с мамой общаемся на двух языках.

— Вот в этом и дело. — Она ставит бутылку на стол и вдруг поправляет мне волосы у лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Ты идешь на свидание в таком виде. Фил, ну что за синяк?

— Упал на тренировке. — Сжимаю ее тонкое запястье, отвожу руку от фингала. Вру я отстойно, но мама делает вид, что верит. — Мам, с чего ты это взяла? Про свидание?

— Потому что, Фил, еще больше туалетной воды — и мы все умрем от удушья.

В комнату заходит отец. В его руках поднос с запечённой курицей, которая пахнет так, что слюни текут.

— От удушья мы умрем, если мама не перестанет жечь свечи с перцем, а ты пользовать парфюмом с перцем. — Парирую в ответ на его комментарий о моей туалетной воде. — Ваш угар по странным запахам не в моих генах.

— Можем посидишь немного с нами? — Мама забирает поднос. Сервирует стол.

— Прости, мам. Не могу.

Меня кое-кто ждет.

— Не верится, Кир! Мы снова одни. Раньше хотя бы Аврора оставалась, сегодня и ее не будет.

— Так пошли по второму кругу, — папа обнимает её за талию. Мама делает вид, что возмущена, но я замечаю, как её губы дрожат от улыбки. Сажусь на кресло, с весельем наблюдаю за их диалогом. Мне нужен поп-корн.