Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 64 – Саяна Горская

Ведь мне совершенно непонятны их отношения. Их связывает что-то. В противном случае Элла давно бы уже получила пинка под зад.

Но Градский терпит.

Почему?

Вдруг я ошиблась, и он один из тех, кому в кайф отношения, построенные на страданиях, боли и взаимном разрушении? Вдруг оба они упиваются властью, которую имеют друг над другом? А я лишь разменная монета в этой игре.

— Как ваша жена?

— Предпочитаю приставку «экс», — поджимает губы Андрей, двигается чуть ближе. — Элла в порядке. Серьёзных травм нет. Небольшие ушибы, легкий вывих сустава, но всё уже вправили и назначили лечение.

— Господи… Андрей, я прошу прощения.

— Вера…

— Клянусь, я не делала этого. Я просто подошла туда, а она…

— Вера…

— Сначала замахнулась и влепила себе пощёчину, затем она… она просто… оступилась?

Сама не верю в то, что произношу. Потому что нет, вовсе не оступилась, а совершенно намеренно сбросилась с лестницы, словно грёбаный лемминг с утёса. Но это кажется настолько ненормальным, невероятным, невозможным, что даже я, видевшая всё это собственными глазами, отказываюсь в это верить.

Всё в этом доме не то, чем кажется.

— Вера, — Андрей осторожно касается моих пальцев, намертво вцепившихся в край одеяла. — Я знаю.

Моргаю, тупо глядя на него, потому что мозг отказывается сразу принять эти два коротких слова. Они слишком простые, ясные и совершенно не похожие на то, чего я ожидала.

— Что?..

— Я знаю, что ты не делала этого. И это даже не обсуждается.

Не знаю, почему от этих слов становится не легче, а только хуже. Наверное, потому что весь вечер я держалась из последних сил. Потому что ждала удара, обвинений, недоверия, ледяной вежливости. Ждала чего угодно, только не этого.

— Но она же… — сглатываю. Горло дерёт наждаком. — Она сказала…

— Мне неважно, что она сказала.

— Андрей, я правда… Я бы никогда не…

— Вера, — жёстче перебивает он, и я осекаюсь. — Посмотри на меня.

Упрямо мотаю головой.

— Посмотри.

Медленно поднимаю взгляд.

Тёмные глаза Градского в полумраке кажутся почти чёрными. В них нет ни сомнения, ни раздражения, ни той холодной отстранённости, которой он обычно отгораживается от всего мира. Только предельная собранность и что-то очень тяжёлое, глубокое, от чего у меня сбивается дыхание.

— Я. Тебе. Верю. — Чеканит тихо, но каждое слово вонзается в меня гвоздём. — Услышала?

Киваю. И тут же отворачиваюсь, потому что глаза обжигает слезами.

Господи, только бы не разреветься! Только не сейчас. Не при нём.

Но горячие, горькие слёзы плевать хотели на мои планы.

— Эй… — голос Андрея вдруг смягчается.

Матрас прогибается сильнее, когда он подаётся ко мне ближе. Большой палец касается моей щеки, стирая предательски скатывающуюся слезинку. От этого осторожного прикосновения меня простреливает дрожью.

— Не надо, — шепчу сипло, сама не понимая, о чём прошу: не трогать меня или, наоборот, не останавливаться.

— Надо. Ты весь вечер держалась. Хватит.

— Отлично держалась, да? Меня до сих пор трясёт.

— Имеешь право. Это нормально.

— У вас странное понимание нормы, Андрей Юрьевич.

Уголок его губ чуть вздрагивает.

— Да не выкай уж мне после сегодняшнего.

Стискиваю одеяло крепче.

— Она ведь ненормальная, да? — спрашиваю шёпотом и тут же жалею о вопросе.

Андрей молчит. Только челюсть напрягается, и на скулах проступают желваки.