Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 66 – Саяна Горская

Андрей делает короткую паузу.

— Ещё в том доме жила женщина. Красивая. Очень красивая. Она носила строгие платья, пахла дорогими духами и почти всегда смотрела куда-то мимо, будто настоящая её жизнь проходила в другом месте. Она могла сидеть у окна часами, и что-то разглядывать на горизонте. Мальчик не понимал, как можно быть рядом и одновременно так далеко.

Сердце медленно, тяжело бьётся о рёбра.

Я не шевелюсь. Даже дышать стараюсь тише, чтобы не разрушить ненароком этот странный, гипнотический момент.

— Конечно, как и в любом другом доме, был там и хозяин. Он любил порядок, дисциплину и безупречный результат. Всё остальное интересовало его куда меньше. Он никогда не повышал голоса без причины, и именно поэтому его боялись. Мальчик очень рано научился определять настроение хозяина по шагам в коридоре. По тому, как открывалась дверь его комнаты. По тому, как ставилась на стол чашка с крепким кофе. Как произносилось его имя. Он знал: если сегодня пауза между словами длиннее обычного, лучше отвечать коротко. Если в голосе больше вежливости, чем обычно, значит, всё плохо. Если хозяин вдруг начал интересоваться успехами мальчика слишком рьяно, день будет длинным и трудным.

По коже бегут мурашки. Слишком живо воображение рисует мне картинки, на которых почему-то изображён не абстрактный мальчик, а сам Андрей, только гораздо младше. И мне привычно хочется пожалеть и обогреть любовью этого несчастного, забитого малыша.

— И мальчик старался, — продолжает Андрей всё тем же ровным голосом. — Старался так сильно, как только может стараться ребёнок, которому очень хочется, чтобы на него наконец посмотрели с теплом. Он учился. Побеждал. Терпел. Никогда не жаловался. Всегда сидел прямо. Говорил правильно. Не плакал. Не злился. Не просил лишнего. Он думал, если станет достаточно хорошим, в доме что-то изменится. Но беда таких домов в том, что им всегда мало. Они питаются не ошибками. Они питаются попытками стать идеальным.

Меня пробирает дрожь.

Пальцы сами собой сильнее вцепляются в край одеяла.

— И однажды мальчик понял странную вещь. Он понял, что не боится больше грозы. Совсем. Когда на улице начиналась буря, когда гром гремел так, что дрожали окна, когда ветер ломал ветки в саду, ему становилось даже легче. Потому что буря хотя бы честна в своём намерении уничтожить. Она не улыбалась, прежде чем ударить. Она просто приходила и разрушала.

У меня пересыхает во рту.

Так вот откуда взялось это его спокойствие. Не сила, не стальные нервы, не врождённая выдержка, а выученная боевая готовность, полученная из жизни рядом с вечным ожиданием удара.

— Со временем мальчик привык. Привык настолько, что перестал вздрагивать. В грозу он чувствовал себя лучше, чем в ясную погоду. Когда происходило что-то плохое, он становился собранным, точным, спокойным. Потому что настоящая беда хотя бы видна. Ей можно дать имя. Ей можно смотреть в лицо. Гораздо страшнее были тихие дни, когда в доме ничего не случалось, но воздух всё равно звенел так, будто вот-вот потрескаются стёкла.

Его губы кривятся в едва заметной усмешке. Невесёлой.

В комнате становится так тихо, что я слышу собственный пульс, долбящий в уши. Кажется, если сейчас вытянуть руку, можно пощупать это напряжение пальцами.