Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 79 – Саяна Горская

— У тебя всё так просто.

— У меня ничего не просто.

— Но ты так выглядишь.

— Это потому, что меня с детства учили выглядеть так, будто мне всё просто.

Что-то в его голосе заставляет меня замолчать. Не просто ирония. Не привычная резкость. Что-то глубже. Старее. Больнее.

Снова опускаюсь рядом, укладываю подбородок ему на грудь. Кончиками пальцев вырисовываю по выраженным мышцам кривые спирали.

— Расскажешь?

Андрей некоторое время молчит. Я уже думаю, что он переведёт всё в шутку или просто закроется, как обычно. Но нет. Он поджимает губы и уводит взгляд в потолок.

— Моему отцу всегда было мало.

— В каком смысле?

— В прямом. Мало пятёрок, мало побед, мало дисциплины, мало собранности. Что бы я ни делал, всегда находилось что-то, что можно было улучшить. Если приносил домой четвёрку, он спрашивал, чем я был занят вместо учёбы. Если пятёрку, почему не победа в олимпиаде. Если победу, почему без блеска. В общем, тем ещё подонком был. Жестоким человеком.

Голос у Андрея ровный и сухой, но в нём ясно читается боль. Она как старый шрам, который вроде зажил, но всё равно не позволяет о себе забыть. Он зудит и пульсирует, вынуждая расчёсывать себя в кровь, чтобы снова и снова высасывать силы. Мне ли не знать. Таких шрамов на моём сердце много.

— Он не бил меня, если ты об этом подумала, — хмыкает Андрей. — По крайней мере, не так, как принято обычно представлять. Один раз дал пощёчину. Мне было лет тринадцать, я тогда повысил голос на мать. Заслуженно, кстати. Но дело не в этом. Это не было главным.

— А что было главным?

— Он умел делать так, что я чувствовал себя ничтожеством, даже если пять минут назад я искренне гордился собственными успехами. Один взгляд. Одна многозначительная пауза. Один вопрос, заданный тихо. «И это всё?» Или: «Ты можешь лучше». Или его любимое: «Ты моё величайшее разочарование».

— Господи... Андрей, мне так…

— Не надо. Не надо жалеть. Я не за тем рассказываю. Просто хочу, чтобы ты понимала, с каким человеком связалась.

Душу в зародыше все свои порывы жалости, хотя они, конечно, не уходят никуда. Мне по-человечески обидно и за этого взрослого мужчину, и за того маленького мальчика, чьи попытки заслужить любовь так старательно низводили до уровня пыли.

— А как же мама? Неужели она не могла защитить тебя?

Уголок губ Андрея нервно дёргается. Он выдыхает, проводит ладонью по моему плечу.

— Мать тоже была сложной.

— Холодная?

— Нет. Было бы проще, если бы просто холодная. Она иногда могла быть очень нежной. Могла прийти ночью, поправить одеяло, погладить по голове, принести сок, если я болел. А потом неделями смотреть сквозь, будто меня вообще нет. Она жила в каком-то своём тумане. В своих настроениях. В своей красивой, бесконечной тоске. И я никогда не знал, какая она будет сегодня. Мама, которая обнимет и обогреет, или женщина, которой на тебя глубоко наплевать.

Мне становится трудно дышать.

Кажется, чувствовать холод от матери даже больнее, чем от отца. Потому что с отцом хотя бы всё было понятно. Жестокость в лоб. Требования в лоб. А тут... надежда и пустота вперемешку. Бесплодные ожидания. И маленький ребёнок был вынужден ежедневно разгадывать этих взрослых, словно ребус.

— Когда мне было десять, я выиграл городской конкурс по фортепиано.