Книга Хирургия чувств, страница 8 – Елена Рус

— "Пациент не контракт! Он человек, который сейчас борется за жизнь. Если вы хотите реального результата, дайте мне работать без давления".

Вот тут я понял, а она с характером?!

Не та, кто склонит голову, не та, кто проглотит слова ради удобства. Она сказала это ровно, без крика, но так, что каждый слог повис в воздухе, как вызов. И в этом вызове не наглость, а достоинство.

Я стоял и смотрел на неё на эту хрупкую, на вид почти девочку, которая только что поставила меня, владельца сети клиник, на место. И не почувствовал раздражения. Только… восхищение.

Потому что сколько бы я ни строил систем, сколько бы протоколов ни внедрял, в этот момент я вспомнил, зачем вообще стал врачом. Не ради прибыли. Не ради статуса. А ради того, чтобы спасать.

А она, она была живым напоминанием об этом.

Я вышел в коридор и пошел в направлении ординаторской. Дал распоряжение, чтобы дали доступ Лане Владимировне к пациенту.

Через полчаса я всё-таки тоже пришёл в реанимацию и увидел, как она стоит у кровати пациента, чуть наклонившись, контролируя дыхание, пульс, реакцию зрачков.

— Вы верите в чудеса? — спросил я тихо, подходя ближе.

Она не обернулась сразу. Только поправила датчик на пульсе, затем медленно повернулась и посмотрела на меня.

— Я верю в то, что можно бороться! — сказала она.

— Даже когда есть шансы, один на сто?!

— А если чудо случится? — настаивал я.

— Тогда я скажу, спасибо моему упрямству. И вам, что вы не вмешивались!

Я усмехнулся.

— Вы действительно невыносимы! — сказал я, но в голосе уже не было раздражения. Наоборот тёплая, почти незаметная улыбка проступила в интонации.

Она посмотрела на меня, не с вызовом, не с иронией, а с лёгкой грустью, будто видела всё, что я прятал за деловым тоном, за холодным взглядом, за пиджаком, под которым давно не билось сердце, а только считало убытки и прибыли.

— Вы тоже! — сказала она тихо.

— Только вы невыносимы по-другому? Вы не даёте себе права быть уязвимым. Даже здесь. Даже сейчас. Даже перед лицом человека, который может умереть, если мы ошибёмся.

Я замер.

— Я не могу позволить себе слабость! — ответил я.

— У меня слишком многое на кону!

— А жизнь одного человека, не на кону? — спросила она, не отводя взгляда.

— Или для вас это просто… статистика?

— Нет! — сказал я резко. Слишком резко. И тут же сбавил тон.

— Нет! Не статистика! Я не стал бы здесь стоять, если бы это было так.

Она кивнула, будто проверяла, искренен ли я. Потом отошла на шаг, взяла с подставки капельницу, проверила скорость введения раствора.

— Вы знаете, почему я согласилась приехать? — спросила она вдруг.

— Не из-за денег! И не из-за репутации вашей клиники!

Я посмотрел на нее, ожидая ответа, хотя догадывался каким он будет. Но мне было нужно, чтобы она сказала это вслух. Чтобы её голос звучал дольше. Чтобы эти слова повисли в воздухе, смешались с писком монитора, с тихим шорохом халата, с дыханием человека, за которого мы оба сейчас держались, как за край обрыва.

Она повернулась ко мне, не резко, не с вызовом, а с лёгкой усталостью, будто носила в себе этот ответ давно.

— Потому что я больше не могу смотреть, как медицина превращается в бизнес?! — сказала она. — Я видела, как пациентов выписывают, когда заканчиваются деньги! Как диагнозы подгоняют под страховку! Как молодые врачи учатся не спасать, а рассчитывать!