Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 47 – Tommy Glub

Молча мы смотрим друг на друга несколько секунд, а потом она отводит взгляд. Я понимаю: нам обоим нужен воздух, нужна передышка. И пусть я не уверен, сумею ли найти путь назад к ее сердцу, я знаю одно — не позволю ей исчезнуть.

Пусть эта война еще не окончена. Но, по крайней мере, сейчас я буду рядом. И приму любую ее боль — лишь бы она не смотрела на меня, как на палача.

Лера

С самого утра хмуро и промозгло. Серое небо будто нависает тяжелой плитой, и от него хочется не смотреть в окно, а забраться с головой под плед. Я провела почти всю ночь, ворочаясь и глотая беспокойство, пытаясь не думать о том, что буквально накануне едва не поддалась ему снова. Какая же я глупая, наивная. Влюбленная дурочка, согласная делать все, что он скажет, не только из-за нашего соглашения…

Он ведь лишь хочет щелкнуть пальцами и вспомнить, как это — иметь рядом безотказную женщину, бьющуюся за каждое его прикосновение. А я… сама сдалась на мгновение, как в ту прошлую жизнь. Теперь злюсь на себя, корю за слабость. И не могу оправдаться даже перед собой.

Почти не спав, окончательно просыпаюсь от громкого гула за окном: садовник уже завел газонокосилку, и равномерный звук доносится во двор, отзываясь гулом в моей голове. Я беру на руки сына и мы спускаемся вниз — в надежде на небольшую передышку. Но Димка еще дремлет, сонно щурится и тычет мягкими пальчиками себе в носик, от чего у меня внутри распускается теплый ком любви. Если бы не он, я б давно сорвалась.

Пока меняю ему памперс и одеваю в домашнюю одежду, чуть прикусываю губы, гонимая обидными мыслями: зачем он так со мной, почему снова манит, хотя мы обеими ногами стоим в пропасти? Сама не замечаю, как начинаю водить пальцами по крохотной пяточке сына, чтобы успокоиться. Малыш тянет ко мне ручки, и я ощущаю, что люблю именно его сильнее всего на свете.

И тут, стоя на лестнице, прямо перед нами неожиданно появляется он. В руке у него сигарета, вид уставший и злой. Лишь секунду смотрит, чуть качнув головой, а потом бурчит:

— Доброе утро.

— Доброе, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри все напрягается, словно сердцу тесно в груди. Но он лишь наклоняется и целует Диму в макушку. Не меня, нет. И это смешанное чувство — то ли обида, то ли облегчение, — накрывает с головой.

Стоит ему отойти, как слышу с кухни знакомый скрип стеклянной двери: он выходит покурить на террасу, и в дом вместе с утренним холодом врывается горьковатый запах табака и аромат его крепкого кофе. Помню, как когда-то мы ранним утром пили кофе вместе, каждый глоток отдавался в теле сладким теплом, а теперь эта горечь словно подчеркивает его непоследовательность и резкость.

Сердце сжимается от тревожного предчувствия: мне кажется, я схожу с ума от его метаний и собственных смешанных чувств. То он словно рвется ко мне, то отталкивает и уходит с ледяным видом, а я разрываюсь между страхом, злостью и непризнанным желанием.

Дима начинает капризничать, тянет пухлые пальчики к бутылочке, и его требовательный крик быстро возвращает меня в реальность. От его настойчивых «ауканий» внутри проясняется, и я спешу прижать сына к груди, чувствуя родное тепло:

— Солнышко мое, прости… сейчас все будет, — шепчу и оставляю короткий, влажный поцелуй на пальчиках.

Вскоре на сковородке начинает шипеть сливочное масло, я поджариваю хлеб — резкий запах подрумянившейся корочки смешивается с детской смесью, а где-то в коридоре уже слышна негромкая возня уборщиц. Устраиваюсь на стуле, сажаю Диму на колени и кормлю его из бутылочки. Он довольно сопит, смешно хмурится, брызгается каплями молочной смеси. Прижимаю его к себе покрепче, прячу лицо рядом с его крохотной макушкой, стараясь впитать это спокойное счастье. И твердо повторяю себе: ради него я выдержу все, что бы ни устроил Шахов.