Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 49 – Tommy Glub

Ведь он ревнует. И хочет меня. Но если любит — почему вел себя, как последний подлец? Понимаю: мне отчаянно нужна опора, но обоим мужчинам не верю. Их сила, власть и умение добиваться своего только пугали меня раньше, а теперь стали прямой угрозой.

Обнимаю сына крепче, поглаживая его по нежной щеке. Больше всего на свете хочу вырваться из этого треугольника раз и навсегда. И чем скорее я это сделаю, тем лучше. И для меня, и для моего мальчика.

Значит, придется искать другой путь к свободе.

Я застегиваю крохотную молнию на курточке сына и, по старой привычке, ласково целую его в прохладный носик. Димка тут же озорно улыбается, дергает руками и прикусывает губку, будто пытается повторить за мной этот тихий «чмок».

От такой милой картины у меня в груди поднимается горячая волна нежности, а следом накатом идет боль и обида: сколько дней и ночей я не была рядом с этим крохотным чудом, и как безжалостно отняли у меня радость заботиться о сыне. Каждая минута, которую мы теперь проводим вместе, словно дар свыше. Но я до сих пор не могу простить ту долгую разлуку, во время которой пропустила десятки его улыбок, первых смешных звуков, прикосновений к новым игрушкам…

— Ну что, Димка, прогуляемся? — тихо говорю, прижимая его к себе так крепко, будто хочу спрятать от всего на свете. — Мама хоть немного проветрится, а то в этом огромном доме уже не продохнуть…

Сын, словно понимая мои слова, жмется к моей шее, и его горячее дыхание щекочет кожу. Мне важно выбраться хоть на короткий срок: вспомнить вкус свежего воздуха и обмануть саму себя, будто мы свободны. Но сначала надо вернуть в нашу жизнь чуть больше уюта: забрать его одеяльце, забытое внизу. В этом доме даже самая простая мелочь легко теряется в бесконечных комнатах и коридорах.

Я стараюсь ступать на цыпочках, когда направляюсь к лестнице, чтобы не потревожить сына. Он уже клюет носом, иногда фыркает и морщит лобик. Может, на прогулке и вовсе задремлет — это и неплохо, пока я попытаюсь привести мысли в порядок. А они мечутся, как перепуганные птицы: от горечи к Сергею за его предательство и обман — к пугающей вспышке чувств, что до сих пор тлеют во мне.

Но, сделав всего несколько шагов, я замираю в оцепенении. Из-за поворота до меня доносятся знакомые голоса: один — хрипловатый, узнаваемо низкий, говорящий чуть вполголоса. Сергей. И рядом — Михаил, звучит громче, резче. Он, оказывается, до сих пор здесь. Меня пробирает холодок: уж не вспоминают ли они обо мне?

— Да не переживай ты, — слышу нервную нотку в голосе Сергея, которую он тщится замаскировать под спокойствие. — Говорю же, у нас все нормально. Ну, подумаешь, она пыталась сбежать… Не нужно жестко ее контролировать. Я сам разберусь.

Сердце ухает о ребра. Они обсуждают — меня. Про мою неудавшуюся попытку ускользнуть отсюда. По спине пробегает стыд и злость: выходит, Сергей запросто говорит об этом «другу», будто я не человек, а бестолковая вещь. Щеки начинают гореть, а меня охватывает предчувствие чего-то ужасного: что еще они за моей спиной решили?

— Не врешь? — язвительно переспрашивает Михаил. — Сереж, ты слишком спокойно талдычишь про «все хорошо». Я-то вижу, что у вас давно уже не пахнет миром. Если бы все правда шло гладко, Лера бы не смотрела на тебя, как на врага.