Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 83 – Tommy Glub

Сергей садится рядом со мной, не проронив ни слова. Между нами — пара шагов, но кажется, будто все та же неизменная бездна. Мы не смотрим друг на друга, не двигаемся, не касаемся, не пересекаемся взглядами. Напряжение возникает мгновенно, вместе с порывом холодного ветра. Оно уплотняется в воздухе, становится почти осязаемым — незримая стена, тяжелая, как бетон, и такая же холодная.

Он вздыхает — коротко, глухо, как будто воздух сам вырывается из груди. Его взгляд направлен куда-то в сад, в темноту, где ночной воздух шелестит листвой и слышно, как пруд внутри сада едва плещется от легкого ветерка.

Я стараюсь не думать о том, как близко он сидит. О том, как его тепло, даже не касаясь меня, начинает медленно проникать под кожу. Сережа всегда занимал собой все пространство — даже в молчании. Сердце начинает биться чаще, в груди нарастает тревожный гул. Ладони становятся влажными, я невольно сжимаю пальцы, будто это поможет удержать равновесие.

— Димку уложили спать, — произносит Сергей негромко. Его голос звучит устало, но в нем все равно слышится знакомая сила.

— Спасибо, что приехали, — говорю я, поворачиваясь к Насте и Максу, как будто ищу спасения в них. — Я рада, что вы были сегодня с нами.

Макс, наконец, оживляется, наклоняется вперед и ухмыляется, привычно беззаботно:

— Да ладно тебе, Лер, мы же свои. Лучше скажи, когда сама к нам приедешь? Настя уже строит планы — девичники, платьишки, все дела. А это вы только познакомились!

Настя с усмешкой толкает его в бок, фыркая:

— Макс, успокойся уже, а?

Мы смеемся. Легкий смех немного сбавляет напряжение. Оно начинает понемногу растворяться во влажном воздухе. Вино, свет гирлянд, друзья рядом — все это успокаивает, делает вечер почти обычным.

Я даже не сразу замечаю, как Сергей наклоняется ко мне ближе. Его тень ложится на мое плечо, дыхание чуть касается кожи, и я замираю. Голос звучит тихо, чуть ниже шепота, но в нем нет колебаний — только теплая, тяжелая тяжесть того, что не сказано годами:

— Прости.

Одно единственное слово. Простое, как выдох. Но оно вонзается в грудь остро, разрывая спокойствие, будто выдергивает из прошлого иглу, о которой я почти забыла. Внутри все сжимается — память вспыхивает резко и больно, оседает где-то под ребрами горьким вкусом. В горле моментально пересыхает.

Я не отвечаю сразу. Нужно время, чтобы собраться. Чтобы снова надеть на себя ту ровность, за которой можно спрятаться. Потом, медленно, я поднимаю глаза и смотрю прямо на него.

— Я уже простила, Сергей.

Мои слова звучат спокойно, ровно, но с ледяной четкостью. Потому что я уверена в том, что говорю.

— Но это ничего не меняет. Мы не будем вместе снова.

Он не двигается. Только глаза становятся темнее, глубже. Но он молчит. И это молчание говорит больше, чем любые попытки оправдаться.

Он смотрит на меня несколько долгих, затяжных мгновений. Его взгляд — утомленный, выцветший, словно тронутый временем. В глубине глаз — тень боли, тонкая, почти невидимая, как рубец, который уже не болит, но напоминает о себе. И еще — принятие. Спокойное, смиренное, будто он уже знал, каким будет мой ответ, и просто ждал, когда я произнесу его вслух.

Сергей чуть кивает — еле заметно, почти в никуда. Он молча принимает мои слова, как холодную воду на ту самую рану, и откидывается на спинку. Свет гирлянды скользит по его лицу, высвечивая усталые тени под глазами, сжатые губы, напряженные скулы. Он смотрит вдаль — туда, где темнеет сад.