Книга Кто чей сталкер?, страница 52 – Tommy Glub

Она зажмуривается. Кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Заметил — ногти обкусаны до мяса. Раньше такого не было.

— Это не ваше дело.

— Ты два месяца делаешь вид, что нас не существует, — говорю ровно, хотя внутри все горит, скручивается в тугой узел где-то под ребрами. — Два месяца мы пытаемся понять, что, черт возьми, произошло. А теперь ты отказываешься от поездки, которую ждала — я видел, как у тебя глаза загорелись, когда ты записывалась. Видел, Ника. И ты говоришь — это не наше дело?

Тишина.

Давящая, вязкая. Где-то вдалеке хлопает дверь, гудят лампы над головой.

А потом — трещина. Маленькая, едва заметная. Ее плечи опускаются, голова склоняется, и я вижу, как она ломается — медленно, по кусочкам. Будто что-то внутри нее наконец сдалось, устало держать оборону.

— Родители, — выдыхает. — Мама. Она не отпускает.

Переглядываемся с Артемом. Он хмурится, между бровей залегла глубокая складка.

— В смысле — не отпускает? — он делает шаг ближе. — Это же учебное мероприятие, обязательная программа…

— Ей плевать.

Голос — мертвый. Тусклый. Такой же, каким она говорила последние два месяца, когда вообще открывала рот. Голос человека, который давно перестал бороться.

— Она проверяет мой телефон. Каждый день. Читает переписки. Следит, во сколько я прихожу домой. Если опаздываю на пять минут — допрос. Если кто-то звонит — допрос. Если…

Обрывает себя. Горло дергается, будто она давится словами.

Молчит.

Потом — совсем тихо, едва слышно:

— Два месяца назад она нашла решила, что я больше не девственница, раз ходила на ту вечеринку… доказать я этого тоже не могу, потому что… ну, в общем… С тех пор я… Она заботится обо мне… Мне нельзя никуда. Вообще никуда, понимаете? Только универ и дом. Все.

Чувствую, как внутри поднимается что-то темное, удушливое. Сжимаю челюсть так, что скулы сводит.

Что за пиздец?

— Это ты называешь заботой? — голос звучит резче, чем хотелось.

— Это она называет заботой.

Смотрит на меня — снизу вверх, и в ее глазах столько всего, что я не могу разобрать. Усталость? Смирение? Мольба? Тени под глазами — темные, глубокие, будто она неделями не спала нормально.

— Теперь вы знаете. Довольны? Можно мне идти?

Артем молча отступает в сторону. Я тоже — каждый шаг дается с усилием.

Она проскальзывает между нами — быстро, не оглядываясь, — и исчезает за углом. Стук ее шагов затихает, растворяется в гуле коридора. После нее остается только слабый цветочный след в воздухе.

Молчим.

— Твою мать, — Артем первым нарушает тишину. Проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть что-то невидимое. — Я думал, она нас игнорит, потому что мы ей противны. А она просто...

— Заперта.

Заперта. В собственном доме, в собственной жизни. Два месяца — в клетке под замком, пока ее мамаша играет в надзирателя.

Кулаки сжимаются сами собой. Костяшки ноют — хочется ударить что-нибудь, кого-нибудь.

— Нужна Лиза, — говорю вслух то, что уже оформилось в голове.

— Что?

— Единственная, с кем она общается. Если кто-то и может вытащить ее на эту поездку — то только через нее.

Артем прищуривается. В глазах — знакомый расчетливый блеск.

— У Лизы есть мать. Если две мамаши договорятся между собой…

— Именно.

Он усмехается — хищно, остро. Уголок губ ползет вверх.

— Найдем ее на большой перемене?