Книга Кто чей сталкер?, страница 54 – Tommy Glub

— Можешь ехать.

Замираю с рюкзаком в руках, не успев даже скинуть кроссовки, и несколько секунд тупо смотрю на нее, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Что?..

— В свою поездку. Можешь ехать.

Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп — так быстро и сильно колотится о ребра, что становится трудно дышать. Это ловушка, мелькает паническая мысль, это обязательно должна быть ловушка, какой-то подвох, какое-то «но» — потому что так просто не бывает, не с моей мамой…

— Я… спасибо, мам, — голос звучит хрипло, неуверенно. — Спасибо огромное…

— Не меня благодари.

Ее голос режет, как и всегда — холодно, отстраненно, с привычной ноткой раздражения. Она разворачивается и идет на кухню, а я плетусь следом на негнущихся ногах, чувствуя себя провинившейся собакой, которую то ли помиловали, то ли ведут на новую экзекуцию.

— Маму Лизы благодари, — бросает она через плечо, гремя посудой. — Позвонила мне, все подробно объяснила: что это учебное мероприятие от университета, что мальчики будут жить в отдельном домике, что она знает преподавателей, которые едут с вами и присмотрят за вами.

Киваю, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.

Отдельный домик. Ага. Конечно.

— Ты и сама могла бы мне это сказать, — мама оборачивается, и в ее глазах плещется знакомый, годами отточенный упрек. — Вместо того чтобы молчать, надуваться и обижаться, ты могла бы просто объяснить нормально — что там будет, как все устроено, что никаких мальчиков рядом не предвидится. Я ведь не монстр какой-то, Вероника.

— Да, мам. Прости.

Слова вылетают автоматически. Она не знает, что никакого отдельного домика не будет, что Лизина мама соврала ради меня. Она не знает, что я стою сейчас и молчу только потому, что если открою рот и скажу хоть слово лишнее — все рухнет, рассыплется, как карточный домик.

— Иди собирайся. Автобус в семь утра, отец отвезет.

Киваю еще раз и разворачиваюсь, заставляя себя идти медленно, спокойно — а не нестись в комнату сломя голову, как хочется.

И только когда дверь за мной закрывается, только когда я оказываюсь в своих четырех стенах, в своем крохотном личном пространстве — позволяю себе выдохнуть. Долго, шумно, почти со стоном.

Три дня.

Руки дрожат, пока запихиваю вещи в сумку — свитер, джинсы, термобелье на случай холодных ночей, зубная щетка, расческа. Много не беру — Лиза предупреждала, что база простая, почти спартанская, там не до нарядов и не до красоты. Да мне и не нужно ничего лишнего. Только бы вырваться. Только бы уехать…

Три дня свободы.

Утро пахнет бензином, выхлопными газами и ранним осенним холодом, который забирается под куртку и покусывает кожу.

Папина машина останавливается у университетского корпуса, и я вижу, что площадка перед входом уже забита людьми — рюкзаки и сумки свалены в кучи, повсюду сонные помятые лица, кто-то допивает кофе из картонных стаканчиков, кто-то зевает так широко, что, кажется, вот-вот вывихнет челюсть. Старый желтый автобус урчит на холостых, выпуская в морозный воздух клубы сизого дыма, и выглядит он не слишком надежно — потрепанный, видавший виды — но мне и на это плевать.

— Ника, — папин голос звучит мягко, осторожно, словно он подбирает слова. — Не злись на маму. Она просто волнуется за тебя. По-своему.