Книга Опасная для Босса, страница 71 – Tommy Glub, Адалин Черно

— И надень что-нибудь... — я замялся. Хочу сказать «красивое», «сексуальное», «то платье, от которого у меня встает», но это прозвучит слишком. — Что-нибудь вечернее. Мюллер любит пафос.

Она кивает — волосы выбились из прически, пряди обрамляют лицо — и уходит к себе. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один в гостиной. Тишина давит на барабанные перепонки. Достаю ноутбук, сажусь на диван — кожа скрипит. Пытаюсь сосредоточиться на отчетах, но цифры расплываются, прыгают, не желают складываться в формулы. В голове только она.

То, как она кусала губу, сосредоточенно делая заметки — маленькие белые зубки оставляли следы на нежной коже. Как откидывала выбившуюся прядь — движение головы, взмах волос, запах шампуня. Как смеялась шутке японца про суши и архитектуру, хотя шутка была идиотская. Но ее смех был искренний, грудной. Как ее юбка задралась, когда она садилась в машину, открывая еще пару сантиметров бедра — гладкого, загорелого…

Телефон вибрирует — серия коротких импульсов. Экран загорается. Лина. Опять.

"Где ты?"

"Почему не отвечаешь?"

"С кем ты там?"

"Я знаю, что ты с ней"

"С этой малолеткой"

"Никита, ответь немедленно!"

"Это низко даже для тебя"

"Когда ты вернешься, мы поговорим"

Я смотрю на этот поток истерики, и чувствую только раздражение — холодное, тяжелое. Когда она стала такой навязчивой? Такой... удушающей? Или всегда была, просто я не замечал?

Набираю короткий ответ, пальцы жестко бьют по экрану:

"Работаю. Встречи. Вернусь через два дня. Не пиши больше."

Отправляю и отключаю звук. Бросаю телефон на диван. Не хочу больше читать ее сообщения, полные яда и обвинений. Не хочу думать о ней. В моей голове есть место только для одной женщины.

И эта женщина сейчас за стеной, в соседней комнате. Может быть, принимает душ. Горячая вода струится по ее телу, капли собираются на груди жемчужинами, стекают по животу ниже, туда, где…

Черт.

Встаю резко — слишком резко, голова кружится на мгновение. Иду к окну. Милан на закате похож на картину импрессиониста — размытые краски, золотой свет делает все мягким, тени домов удлиняются, тянутся по улицам. Где-то там, в одном из ресторанов на виа Монтенаполеоне, мы будем ужинать через пару часов.

И я не знаю, как продержусь, не войдя к ней в комнату. Не прижав к стене. Не сорвав с нее всю одежду. Не услышав, как она стонет мое имя.

Кулак сам собой ударяет по стеклу — глухой звук, костяшки вспыхивают болью.

Два часа.

Вечность.

Соня

Я сижу на краю кровати, матрас прогибается подо мной. Простыни еще хранят тепло моего тела.

"Ты там? Срочно нужен отчет."

Пальцы дрожат — мелко, противно, как у алкоголика в завязке. Приходится сжать телефон покрепче, чтобы не выронить. В горле стоит ком, который невозможно проглотить. Набираю ответ, и каждая буква дается с трудом, будто выцарапываю их на камне:

"Все нормально. Весь день были на встречах. Ничего особенного."

Ложь. Гребаная ложь, которая жжет язык.

Потому что каждый момент с ним — особенный. Каждый его взгляд прошивает меня насквозь, оставляя дыры, через которые утекает здравый смысл. Каждое случайное прикосновение — когда он подает мне руку из машины, когда поправляет упавшую прядь — оставляет на коже невидимые ожоги. Каждая улыбка — редкая, настоящая, только для меня — заставляет сердце пропускать удары.