Книга Опасная для Босса, страница 92 – Tommy Glub, Адалин Черно

"Когда вернешься? Учеба началась…"

Надо возвращаться. Нельзя вечно прятаться в детстве, в родительском доме, в прошлом. Но еще пару дней можно? Еще немного побыть маленькой девочкой, которую мама лечит булочками с корицей?

Открываю фотографию Никиты в последний раз. Обвожу пальцем контур лица на экране. Красивый. Недоступный. Чужой. Длинное касание — удалить.

"Удалить файл?"

Палец замирает над экраном. Дрожит. Еще не готова. Может, завтра. Может, послезавтра.

Закрываю телефон. Иду в дом. Тепло, пахнет ужином. Мама греет котлеты, масло шипит на сковороде. Папа смотрит новости, диктор монотонно читает про курс доллара. Бобик виляет хвостом, ждет, что ему перепадет кусочек.

Я дома. Разбитая, потерянная, но дома. И это уже что-то. Это начало пути обратно к себе.

Никита

Первая неделя после Милана — чистая ненависть. Она жжет изнутри, разъедает как кислота, пульсирует в висках с каждым ударом сердца. Сижу в кабинете, смотрю на папку с отчетом по стажировке, который Соня прислала перед уходом. Идеальный отчет. Безупречные формулировки, точные цифры, грамотные выводы. Как и все, что она делала. Идеально и хорошо.

Но так фальшиво.

Кожаное кресло скрипит, когда откидываюсь назад. В панорамных окнах — серая муть. Дождь бьет по стеклу, размазывает огни города в акварельные пятна.

Лина заходит без стука — каблуки цокают по паркету самоуверенно. Думает, теперь ей можно все.

— Никита, милый, может, поужинаем? Я забронировала столик в "Пушкине".

Поворачиваю голову медленно. Смотрю на нее — красное платье обтягивает как вторая кожа, декольте вызывающее, улыбка победительницы играет на накрашенных губах. От ее духов — тяжелых, сладких — начинает болеть голова. Тошнит.

— Убирайся.

Слово падает как камень в воду.

— Что? Но я же… Мы же…

— Мы — ничего. — Голос ровный, каждое слово как удар молотом. — Ты использовала меня для своих игр. Манипулировала. Шпионила. Убирайся, пока я охрану не вызвал.

Она бледнеет под слоем тонального крема.

— Это все из-за этой шлюхи? Серьезно? Она тебя использовала!

— Уйди, — голос спокойный, тихий, но она знает — это опаснее крика. Это та ярость, что сжигает мосты дотла.

Хлопает дверью так, что дрожат стекла в шкафах. На каблуках цокает по коридору — зло, обиженно. Больше не придет. И слава богу.

Вторая неделя. Злость не отпускает, сидит под кожей занозой. Разбиваю стакан, сжав слишком сильно — хрусталь крошится, осколки впиваются в ладонь. Кровь капает на документы, расплывается алыми кляксами на белой бумаге. Боль отрезвляет, но ненадолго.

Леночка забегает с аптечкой — глаза круглые от испуга.

— Никита Владиславович, что вы! Господи, сколько крови!

Молчу, пока она бинтует руку. Ее пальцы дрожат, йод щиплет порезы. Смотрю в окно. Где-то там, в этом муравейнике из бетона и стекла, она. Или уже нет? Уехала? Сбежала, как всегда сбегают предатели?

— Леночка, узнайте... — начинаю и осекаюсь. Узнайте что? Где она? Зачем мне это? — Неважно.

Вечером еду в бар. Тот самый, где начальство отдыхает — кожаные диваны, приглушенный свет, виски по цене месячной зарплаты обычного человека. Девушка у стойки стреляет глазами — блондинка, ноги от ушей, модельная внешность, силикон и ботокс везде, где можно. Раньше бы заинтересовался.

— Привет, красавчик, — мурлычет, облизывая коктейльную трубочку. — Угостишь даму?