Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 117 – Магисса

В вагоне я вцепился в поручень и смотрел на свое отражение в темном стекле туннеля. Из зеркала на меня глядел немолодой, обрюзгший мужик с испуганными глазами.

«Это временно, — шептал я себе, переминаясь с ноги на ногу. — Сейчас я приеду домой. Там Алла. Она хоть и взбалмошная, но она меня ждет. Она видела, как меня увозила скорая. Она должна была испугаться. Она сварит хоть что-то горячее. Она пожалеет. Мы придумаем план. Я подам на раздел имущества, я заберу у Зои половину этого её нового оборудования. Она еще попляшет на своих швейных машинках».

Я вышел на своей станции и почти бежал до дома, игнорируя одышку. Поднимаясь по лестнице, я уже представлял запах еды и нежный голос Аллочки. Ключ в замке повернулся как-то подозрительно легко, словно замок больше ничего не охранял.

Я вошел в прихожую и тут же споткнулся о пустую обувную коробку. В квартире стояла тишина — но не та уютная, предвкушающая вечер, которой меня всегда встречала Зоя, а мертвая, эхообразная, как в заброшенном цеху. Пахло сквозняком, пылью и чем-то кислым.

— Аллочка? — позвал я, и голос мой сорвался на жалобный фальцет. — Малыш, я дома!

Тишина в ответ была плотной, как вата. Я прошел в гостиную и замер. Мой взгляд первым делом метнулся к тумбе под телевизором. Пусто. Место, где стоял мой ноутбук, взятый в рассрочку, теперь зияло аккуратным прямоугольником чистоты среди толстого слоя пыли. Я зажмурился, открыл глаза снова. Ноутбука не было. Как не было и моих коллекционных часов в серебряном корпусе, и дорогой аудиосистемы, которой я так хвастался перед коллегами.

— Что за чертовщина... — пробормотал я, чувствуя, как внутри нарастает холодная паника.

Я рванул в спальню. Шкафы были распахнуты настежь. Вешалки сиротливо позвякивали, сталкиваясь друг с другом. Исчезли все платья Аллы, все её бесконечные коробки с туфлями. Но вместе с ними исчезли и мои две новые кожаные сумки, и моя зимняя куртка на натуральном меху. Пропали даже запонки — подарок тещи на десятилетие брака. Из ящика комода исчезла вся заначка наличных, которую я прятал от Зои годами, понемногу откладывая с «левых» заказов на плитку.

В ванной было стерильно и пусто. Исчезли флаконы, тюбики, маски, оставив после себя лишь серые круги на полках. Осталась только моя старая зубная щетка, упавшая в раковину, и кусок обмылка. Алла не просто ушла. Она провела профессиональную санацию моих активов. Она забрала всё, что можно было быстро конвертировать в деньги или хотя бы сдать в ломбард.

Я поплелся на кухню. Ноги были ватными, в желудке ворочался голодный спазм. Я надеялся найти там хоть какую-то опору. На кухонном столе, прямо поверх стопки квитанций за свет и воду, лежал лист бумаги. Это был не надушенный листок из блокнота. Это был счет из химчистки, на обороте которого размашистым почерком Аллы было начертано финальное послание.

«Аркаша, статус — это не только пиджак, но и платежеспособность. Ты оказался бракованным товаром с истекающим сроком годности. Я женщина-праздник, а в больничных очередях праздники не живут. Ухожу к тому, чья харизма не ограничена кредитным лимитом и гипертоническим кризом. Чао. Браслет оставила себе как компенсацию за моральный ущерб от твоего убогого дивана и за то, что пришлось два дня слушать твои стоны. Лечи нервы, неудачник».