Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 60 – Магисса

— Ой, давайте! Лишь бы не дырка. А сколько это будет стоить? Мне бы... подешевле. По-соседски. Рублей двести?

Я подняла на неё глаза. Двести рублей. Пачка масла. Во мне шевельнулась старая Зоя. Та, которая бы сказала: «Да ладно, давайте за двести, мне не сложно, я же понимаю, дети...». Та, которая обесценивала свой труд ради того, чтобы быть «хорошей». Но старая Зоя осталась в квартире с Аркадием. Новая Зоя знала цену своему времени и своим навыкам. — Триста пятьдесят рублей, — сказала я твердо. — Это сложный ремонт. Я ставлю армированную заплатку и обрабатываю оба колена симметрично, чтобы выглядело как дизайн, а не как штопка. В ателье с вас взяли бы восемьсот и заставили ждать. Я сделаю сейчас.

Галя замялась. Посчитала в уме. Триста пятьдесят — это тоже деньги. — Ну... ладно. Триста пятьдесят. А когда готово будет? — Через сорок минут. Можете погулять или зайти позже. — Ой, спасибо! Вы меня спасли!

Она ушла. Я закрыла дверь и пошла к машинке. Это был мой первый заказ. Мой первый контракт в новой жизни. Я включила лампу. Свет упал на иглу. Руки вспомнили всё сами. Я подобрала нитки (пришлось порыться в запасах, слава богу, я взяла коробку с фурнитурой). Вырезала заплатки. Синтетика капризничала, скользила. Но я знала, как с ней говорить. Нужно чуть ослабить натяжение верхней нити и увеличить шаг стежка. Вжик. Вжик. Машина строчила ровно, уверенно. Я не думала о муже. Я не думала о квартире. Я думала о шве. Он должен быть идеальным. Даже если это дешевые штаны за полторы тысячи. Моя подпись — это качество.

Через сорок минут Галя вернулась. Я протянула ей брюки. Теперь на коленях красовались аккуратные, стильные вставки, простроченные двойной строчкой. Она развернула их, и её глаза округлились. — Ого... Слушайте, они лучше новых стали! Как фабричные! — Лучше, — поправила я. — На фабрике шьют на поток, с допусками на брак. Я шью на совесть.

Она достала кошелек. Отсчитала три бумажки по сто рублей и полтинник мелочью. — Спасибо вам огромное! Я теперь всем подругам расскажу. У меня там еще куртка есть, молния расходится... — Приносите. Замена молнии — восемьсот рублей плюс стоимость фурнитуры.

Дверь закрылась. Я стояла в коридоре, сжимая в кулаке теплые, немного влажные от чужих рук деньги. Триста пятьдесят рублей. Это были копейки. Ничто. Но это были самые честные деньги в моей жизни. Я не выпросила их у мужа («Аркаша, дай на колготки»). Не сэкономила на себе. Не украла. Я их произвела. Я обменяла свое мастерство на ресурс. Это была сделка равных.

Вечер опустился на район быстро, как темная штора. За окном зажглись фонари, освещая унылый двор. В квартире похолодало — батареи здесь грели еле-еле, не то что у Аркадия, где я открывала окна. Я надела теплые носки. На ужин я сходила в ларек у дома. Купила пакет кефира и свежий батон. Сто пятьдесят рублей из заработанных. Двести — в чистую прибыль.

Я сидела за шатким столом на кухне, подперев его коленом. Отломила кусок батона. Запила кефиром. Вкусно. Господи, как же это было вкусно. Простая еда, без изысков, без «мяса по-французски», без салатов, на которые уходит три часа жизни, чтобы услышать «недосолила».

Я жевала и слушала квартиру. Тишина. За стеной у соседей бубнил телевизор, кто-то ругался, но здесь, в моем пенале, было тихо. Никто не шаркал ногами. Никто не вздыхал демонстративно. Никто не кричал из комнаты: «Зоя, где пульт?». Никто не смотрел на меня с укором, что я ем, а он — нет. Я была одна. И это одиночество не пугало. Оно лечило.