Книга Развод. Ты всё испортил!, страница 21 – Аника Зарян

Они приезжают через минут десять. Быстро собирают анамнез, ставят Гере укол. Он недовольно морщится, но не просыпается. Только крепко цепляется за мою руку.

— Я всё привез, – слышу бас Карена. Через секунду он сам появляется в дверях.

Свекровь шикает, чтобы не шумел. Я не смотрю на него, но боковым зрением фиксирую всё, что происходит. Он заходит, замечает меня, проходит в комнату. Встает рядом. Нерешительно поднимает левую руку, опускает, потом снова поднимает и кладет мне на правое плечо. Думает, что при посторонних я буду смирно сидеть, привычно принимая правила его игры?

— Убери руку. – Даже не смотрю на него. Да, он отец моих детей и имеет право сейчас быть в этой комнате, но это не дает ему права трогать меня.

Мне неприятны любые касания. А его – тем более.

— Ксю... – начинает шелестеть свекровь, но столкнувшись с моим взглядом, отшатывается.

Не позволю больше никому мной манипулировать. Хватит. Я вижу, как ей больно оттого, что семья её сына разрушена. Она потеряла покой, и это считывается сразу по глубоким складкам на переносице, по темным кругам вокруг глаз, по отекшим векам, осунувшимся щекам... Но мне тоже было плохо. Я тоже умирала внутри, а с меня требовали смирения и принятия. Да, я не держу на нее больше обиды.

Возможно даже простила. Но я уже не смогу быть с ней самой собой. И у неё больше нет надо мной никакой власти.

Как и у её сына.

Карен сжимает руку в кулак, подносит ко рту, шумно в него выдыхает. А потом только убирает в карман.

Он зол.

Но мне всё равно, что он чувствует.

Скорая не уезжает сразу – ждет, пока подействует лекарство.

Всё это время в комнате царит гнетущая тишина.

Спустя полчаса, на термометре высвечиваются 38.2.

— Не сбивается! – тянет свекровь.

— Да всё сбивается. – отвечает фельдшер, что-то отмечая в своих бумагах. Затем косится на толстое полотенце, которое свекровь успела поднять с пола и переложить к краю постели. – На полтора градуса уже упало. Не накрывайте ребенка ничем толще простыни.

Карен спускается проводить врачей. Свекровь идет к бельевому шкафу, достает чистую простынь, накрывает ребенка и выходит из комнаты.

Я остаюсь с сыном. Продолжаю держать его руку в своей. Второй – поглаживаю лоб, на котором начинает проступать испарина. Потеет, слава Богу.

— Мам, – шепчет Гера, не открывая глаз.

— Я здесь, мой Геракл, – целую его пальцы, – я рядом.

— Мам, я домой хочу.

Я вижу, что он спит. Может, я ему снюсь. Может, почувствовал, что рядом. Одно я знаю точно – сына я здесь не оставлю. Хватит с меня терпения, понимания, ожидания. Он ребенок, я его мама. Я за него в ответе, и решать, где он будет жить, тоже буду я.

— Мы пойдем, сыночек. – шепчу в ответ. – Обязательно.

В этот момент в комнату возвращается свекровь с графином и стаканом в руке. Уверена, она слышала мои слова.

— В таком состоянии его нельзя никуда выводить, – начинает она, и я уже готовлюсь к дальнейшим отговорам. Но она неожиданно понимающе кивает: – Пусть спадет. Потом вернетесь домой. С Кареном я поговорю.

Наливает воду в стакан и протягивает мне.

— Выпей, дочка. Вода с мятой. Выпей, успокоишься немного.

Забираю напиток, делаю глоток и ставлю на прикроватную тумбу рядом с тазом.

— Ты меня не простишь никогда, Ксюша джан... Но я не вру, когда говорю, что ты мне как дочка.