Книга Хозяйка жемчужной реки, страница 63 – Ольга Иконникова

Мать Глаши была еще довольно молода, но бедность и тяжелый труд не могли не сказаться на ее внешности. Лицо бледное, под глазами синева. Платок съехал на плечо. Волосы русые, руки красные, в трещинах.

За подол ее юбки цеплялся мальчик лет трех, голопузый, босой, с грязным лицом. Из-за ее спины выглядывала девочка постарше, с испуганными глазами, в латанном-перелатанном сарафане, первоначальный цвет которого определить было уже невозможно. А младшую кроху мать держала на руках.

— Проходите, барыня, — женщина отступила в темноту. — Чем богаты…

Мы перешагнули порог.

В избе было темно. Свет проникал только через маленькие оконца, затянутые мутным пузырем, да теперь еще через открытую дверь. Пахло дымом, потными телами и какой-то едой.

Большая русская печь занимала треть избы. Она была старая, почерневшая. На печи, на тряпье, сидел еще один ребенок — мальчик лет пяти, голова которого казалась слишком крупной для его тоненькой шеи.

Грубо сколоченный стол стоял в углу, под божницей, возле окон. На нем стояли глиняные миски с остатками серой каши, лежали деревянные ложки и каравай, накрытый тряпицей. Вдоль стен стояли широкие лавки.

Перед иконами в красном углу теплилась лампадка. И это меня поразило больше всего. В этой нищете всё же горел огонек. И от этого стало чуть легче.

Варя бросила на меня испуганный взгляд и дернулась назад, решив, должно быть, выйти на улицу. Но я удержала ее за руку. Я хотела, чтобы она поняла, в каких условиях жила Глаша, которой они с сестрой порой помыкали как рабыней. Я хотела, чтобы она запомнила это. Быть может, тогда она расскажет об этом и сестре, и они будут к маленькой служанке хоть чуточку добрей.

Самой Глаши в избе не было. Значит, вместе с ней детей в семье как минимум пятеро. И если она самая старшая, то родители, должно быть, считают, что она обязана работать, чтобы прокормить младших. И детства у этой девочки, похоже, не было — разве что в то время, которое сама она помнить не могла.

Самый маленький ребенок заворочался на руках у женщины, заплакал тоненько, надсадно. Хозяйка качнула его, сунула тряпицу с жеваным хлебом — он зачмокал, затих.

Голопузый мальчишка так и стоял, прижавшись к матери, и разглядывал нас с Варей с любопытством. А девочка в сарафане сжимала в руках тряпичную куклу. А потом спрятала ее за спину, словно побоявшись, что мы отнимем.

Я вспомнила про ту куклу, что Варя подарила Глаше и удивилась, что девочка не играет ею. И спросила об этом у матери.

Но та усмехнулась почти беззубым ртом:

— Вот ишо! Они же поломать могут! Я ее в сундук убрала.

Я чувствовала, как внутри что-то сжималось и холодело. В усадьбе у нас тоже было бедно. Но на фоне этой бедности можно было сказать, что мы жили почти роскошно. Да, у нас давно не было ремонта, а мебель скрипела. И мы не могли позволить себе зажигать столько свечей, сколько у нас было люстр и канделябров. Но мы не голодали, и в доме у нас было тепло и светло.

Женщина следила за моим взглядом. Она не оправдывалась и не жаловалась. Просто стояла, покачивая ребенка. И явно знала, о чём я думала сейчас.

— Давайте я вам хоть молочка налью.

Она положила ребенка в висевшую под матицей люльку, подошла к печи, достала глиняный горшок, налила молоко в кружку — щербатую, с отбитым краем. Подала мне. Потом плесканула в еще одну кружку и подала уже Варе. Я думала, что девочка откажется. Но нет, прильнула губами.