Книга Холодною зимой метель нас закружила, страница 110 – Ольга Токарева

Осень вступила в свои права, расписав мир багрянцем и золотом, но щедро одарила нас последними теплыми днями. Бабье лето — так называли это дивное время в моем прежнем мире. На душе скребли кошки, тревога терзала сердце. Всю ночь ворочалась, словно пленница, проваливаясь в зыбкую дрему и вновь пробуждаясь, лишая сна беднягу Анджу. Забылась лишь под утро, уткнувшись в его теплое плечо, и даже не услышала, как он встал и ушел на работу.

С недавних пор я вольна распоряжаться своим временем, и всё из-за моего взрывного характера. Ну вспылила, с кем не бывает? Но наш достопочтенный целитель был непреклонен и не внимал моим оправданиям в тоне, не терпящем возражений.

Андж его поддержал, и вот я уже целый час просиживала в малой гостиной, тщетно пытаясь обуздать непокорную канву, зажатую в пяльцах. Изящный оригинал на картинке безжалостно контрастировал с моим корявым творением. Нежные лепестки колокольчика предательски обернулись подобием топорных лезвий. Рукоделие давно просилось в угол, подальше от глаз, но несносный Эрих Харитонов настойчиво советовал мне предаваться «милым женским утехам».

Как же не хватает Гидьона, его ласкового старческого голоса и доброй улыбки. Шанвейский покинул этот мир пятнадцать лет назад, а память о нем, словно ласковый летний ветерок, нет-нет и всколыхнется в сердце. Золотой был целитель. Харитонов тоже целитель от бога, но нет так близок, с ним и не поспоришь.

А причиной моего срыва стали расшатавшиеся нервы. Всего несколько месяцев назад в мой детский дом привезли обездоленных детей. Узнав, что их привезли из Саргавского государства, я, не медля ни секунды, влетела в свой «Ягуар» и взметнула его в облака, иногда, казалось, преодолевая звуковой барьер.

Прибыв на место, я едва удержала рвущийся наружу гнев, чтобы не перекрошить в труху всё местное отделение правопорядка. Кабинет главы города пал жертвой моей ярости, превратившись в хаотичное нагромождение обломков. Схватив чиновника за горло, я прошипела, едва сдерживая клокочущую в груди бурю: — Если хоть один ребенок в твоем жалком городишке снова познает вкус насилия и голода, я собственноручно вздерну тебя на столбе посреди центральной площади. И поверь, никто не посмеет мне и слова сказать!

После были изнурительные поездки по другим государствам, но там, слава Единому, у правителей хватало ума и чести. Стоило малышу осиротеть, как его тут же доставляли ко мне на учет.

Острая боль пронзила палец, и я невольно скривилась. Ругательство, сорвавшееся с губ, больно кольнуло сознание — сколько раз твердила себе следить за языком! Вскинув голову и облегченно выдохнув, успела подумать, что осталась одна в доме, и никто не слышал моего словесного грехопадения, как вдруг воздух заискрился, и в комнате распахнулся портал. Из него, словно летний вихрь, выпорхнула внучка.

— Привет, ба! — воскликнула она, подлетела ко мне, одарила чмоком в щеку и, стащив со стола рубиновое яблоко, плюхнулась на диван. Закинув ногу на ногу, она с жадностью впилась в сочную мякоть.

Мой рот мгновенно наполнился слюной, словно предвкушая запретный плод. Бросив мрачный взгляд на яблоки, а затем на безмятежно жующую внучку, я с трудом заставила себя продолжить вышивание. Но, к моему великому счастью, в комнату вошел дворецкий.