Книга Звездная пыльца, страница 49 – Надежда Паршуткина

— Молодец! — её голос звенел, как разбитое стекло, полный восторга. — Идеально! Абсолютно идеально! Они даже не заподозрили! Ни тени сомнения! Ты видел их лица? Они уже мысленно режут её на части и разбирают по полочкам!

Она отстранилась, держа меня за плечи, и смотрела в моё лицо, ища в нём отклик. В моём каменном, послушном лице.

— Ты хороший мальчик, — прошептала она, и в её голосе вдруг появились странные, слащавые нотки, будто она говорила с дрессированным псом. — Такой послушный. Такой исполнительный. Всё сделал, как нужно.

Внутри, в той единственной замурованной камере, что ещё оставалась мной, бушевала буря. Я рвался, бился головой о стены сознания, пытался разорвать эту кукольную плоть изнутри. Но снаружи я лишь стоял, уставившись взглядом в пустоту где-то над её рыжей головой. Моё тело было не моим. Оно было её инструментом. Вымытым, приведённым в порядок и убранным в футляр после использования.

— А теперь, — её голос снова стал деловым, хотя торжество всё ещё пульсировало в каждом слове, — нужно заняться другим нашим… спящим красавцем. Негоже оставлять его в забытьи. У нас с ним свои счёты и планы.

Она взяла мою руку — не за ладонь, а выше, за запястье, как ведут арестанта, — и потянула за собой. Мои ноги послушно зашагали. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, полными энергии. Мои — мёртвыми, ровными, отмеренными невидимым метрономом.

Мы прошли мимо пустых, тёмных кают, мимо поста управления, где мигали одинокие огоньки. Коридор сузился, потолок стал ниже. Мы подошли к тяжёлой, круглой двери изолятора номер семь. Дверь, за которой спал Алик. Мой брат. Мой соперник. Единственный, кто сейчас понимал бы эту адскую боль. Или ненавидел бы меня до самого конца.

Инга остановилась, повернулась ко мне. В тусклом свете аварийных ламп её глаза казались бездонными.

— Вот что, мой хороший, — сказала она, и в её тоне появилась странная, почти материнская интонация, от которой стало ещё более жутко. — Ты проделал огромную работу. Заслужил отдых. Иди в камеру номер два. Закройся изнутри и жди. Я разбужу Алика. Мне нужно поговорить с ним… с глазу на глаз.

Она не спрашивала. Она приказывала. Мое тело, преданное и продажное, уже повиновалось. Я сделал шаг к соседней двери, к камере номер два. Той самой, где несколько минут назад… Нет. Не думать.

Я взялся за штурвал замка. Металл был холодным и шершавым, повернул его. Дверь с тихим скрипом подалась. За ней была темнота и запах стерильной пустоты.

Я прислонился спиной к холодной двери и съехал на пол. Колени поджал к груди. Темнота была абсолютной, давящей. Но она была ничто по сравнению с тем мраком, что царил внутри, и тогда я услышал.

Сначала — лёгкий скрип штурвала на двери камеры номер семь. Потом — тихий щелчок, когда она открылась. Шорох её шагов, входящих внутрь. Дверь закрылась. Наступила тишина.

Я замер, затаив дыхание, которого у меня, казалось, и не было. Прильнул ухом к холодному металлу, будто через него мог что-то понять.

Сначала — ничего. Потом — её голос. Приглушённый, ласковый, как шелковая петля. Слов разобрать было нельзя, но тон был нежный, соблазняющий, полный фальшивой заботы.

— Алик… Алик, милый, проснись… Это я. Всё хорошо…

Потом — смутный звук движения. Глухое бормотание. Его голос! Сонный, спутанный, но живой!