Книга Звездная пыльца, страница 50 – Надежда Паршуткина

— Где… Мэтт? Хлоя? — слова были нечёткие, но я узнал его хриплый от сна баритон.

— Тссс, всё в порядке, — её голос зазвучал ещё слаще, ещё ядовитее. — Хлоя в безопасности. Мэтт… Мэтт отдыхает. Он очень устал. А теперь посмотри на меня….

Потом её голос смолк, и наступила тишина. Но не пустая. Она была густой, напряжённой, будто между ними в тесной камере происходил безмолвный диалог. Я представлял, как она склоняется над ним, как касается его лица, как её пальцы впиваются в его волосы — нежно, но с неумолимой силой. Как она смотрит ему в глаза и говорит тихие, отравленные слова, плетёт свою паутину вокруг его спутанного сознания.

Была лишь эта мерзкая, сладкая тишина, нарушаемая время от времени её сюсюкающими вкрадчивыми фразами и его сбивчивыми, всё более тихими вопросами.

Она не делала из него марионетку, как из меня. Нет. Она… убаюкивала. Уговаривала. Опутывала. Потому что она его «любила». В своём исковерканном, больном понимании этого слова. Ему была уготована другая роль в её безумном спектакле. Не раба, а… приза? Сообщника? Пленника её больной привязанности?

Я, запертый в темноте, мог только слушать. Слушать, как она убивает в нём последние остатки сопротивления не ядом, а ложью, лаской и обещаниями. Как она заменяет ему реальность своей извращённой сказкой.

В коридоре снова раздались шаги. Лёгкие, уверенные. Она вышла из его камеры. Я услышал, как щёлкнул замок. Её шаги приблизились к моей двери, замедлились. Она остановилась прямо с другой стороны. Я почувствовал, как будто её взгляд проникает сквозь сталь.

— Спи спокойно, хороший мальчик, — её шёпот, тонкий как лезвие, просочился сквозь щель под дверью. — Завтра будет новый день.

Алик

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленной, мучительной волной. Сначала я почувствовал боль — тупую, пульсирующую, будто кто-то забил клин прямо меж глаз и вставил туда раскалённую наковальню. Потом пришло осознание ложа под спиной — жёсткого, холодного, не того мягкого дивана в гостиной Хлои. Воздух пах не мёдом и цветами, а стерильной синтетикой, озоном и… гарью? Нет, это был знакомый запах систем жизнеобеспечения «Шмеля». Корабля.

Корабля?

Паника, острая и слепая, пронзила туман в голове. Я рванулся, пытаясь сесть, и мир завертелся, заставив снова рухнуть на спину с тихим стоном.

— Где… — моё горло было сухим, как пыль, голос — хриплым шёпотом. Я заставил его звучать громче, крикнул в пустоту камеры, в свой собственный туманный разум. — Хлоя! Мэтт!

Тишина. Гулкая, давящая тишина корабля на стоянке. Ни её смеха. Ни его едкого комментария. Только моё собственное тяжёлое дыхание.

Я зажмурился, растирая виски, пытаясь просеять обрывки памяти. Вечер. Дом Хлои. Ужин. Инга. Вино… Нет, не вино. Какой-то густой, травяной напиток. Её смех, слишком громкий. Головокружение. Мэтт, смотрящий на меня странным, остекленевшим взглядом. Потом — чёрная бездна.

Что мы пили? Что она нам дала?

Дверь камеры с лёгким шипением отъехала в сторону. В проёме, залитая светом из коридора, возникла фигура. Невысокая, женственная. Рыжие волосы.

— Инга, — выдавил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что она здесь делает? На нашем корабле?

— Алик, — её голос прозвучал мягко, почти шёпотом, полным заботы. Она скользнула внутрь, присела рядом со мной на корточки, и её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Ох, бедный мой, как же тебя… Как голова?