Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 33 – Надежда Паршуткина

В глазах русалки мелькнул холодный, понимающий блеск. Они знали. Они, вечные, но холодные, завистливые к пылающей страсти и ярости смертных, обожавшие портить и сбивать с пути, знали о Кощее.

— А-а-а… — протянула она, переглянувшись с сестрами. — Каменный Зуб. Черный Шпиль на краю света. Ты ищешь дорогу к нему? Это опасный путь, смертный. Течения там водят хороводы, туманы пьют разум, а в глубине стерегут… кое-что постарше нас.

— Мы готовы на риск, — ответил я, и в голосе моем зазвучала наигранная отвага. — Любая подсказка будет бесценна.

И они начали рассказывать. Перебивая друг друга, с ядовитой веселостью. О водовороте, что прячет вход. О спящем на дне Левиафане, чей сон легче пуха. О том, как звезды над тем местом лгут. Я кивал, восхищался, задавал уточняющие вопросы, как благодарный ученик. А внутри, за маской, холодный расчет отсчитывал секунды. Они расслабились, увлеченные игрой в добрых советчиц, предвкушая нашу неминуемую гибель.

И в этот момент, когда они уже начали отворачиваться, чтобы исчезнуть в темноте, я совершил то, ради чего затеял этот спектакль.

Я не сделал ни жеста, не произнес громкого заклинания. Я просто… отпустил внутренний замок. Тот, что сдерживал черную, алчную пустоту, которую я выкормил в себе. Направил её на них — не как удар, а как бездонный колодец, начавший всасывать. Целью была не их жизнь, а их суть — древняя сила глубин, смутное знание Пути, сама их прохладная, чуждая энергия.

Пение обернулось визгом. Прекрасные лица исказились гримасами первобытного ужаса. Они почувствовали, как что-то неумолимое и леденящее вытягивает из них душу, силу, само их «я».

— Что ты делаешь?! — успела выкрикнуть та, что была ближе всего, прежде чем с резким всплеском исчезла под водой.

Остальные, метнув на меня взгляды с нечеловеческим страхом, нырнули, как стая испуганных рыб. Но для некоторых было уже поздно. Я стоял, прислонившись к мачте, дрожа от прилива чужеродной, соленой мощи. В сознании всплывали обрывки: карта подводных течений, отливающая холодным железом, силуэт одинокой скалы в тумане, вкус магии, что висела над тем местом — терпкой и старой, как сухой прах.

Тот же фарс я разыграл с водяным в устье мутной реки, куда мы зашли за пресной водой. Он восседал на коряге, борода из тины, глаза — два медленных водоворота.

— Дедушка, — начал я, опустившись на одно колено на влажном песке, — мы путники, замученные долгой дорогой. Не откажешь ли в совете и не примешь ли дары? — Я протянул ему серебряную монету и кожаную флягу с медом.

Водяной булькнул, взял дары, и его взгляд стал чуть менее враждебным.

— Советы… — прохрипел он. — Много вас, советы ищущих. А куда путь держите, огненный?

— От беды бежим, — солгал я, опустив глаза. — От того, кто зовется Кощеем. Ищем тихую гавань, островок, где его власть не властна.

— Кощей! — водяной фыркнул, и из его бороды брызнула мутная вода. — Старый костлявый сторож. Его владения — далеко. За гранью. Остров-Зуб, что дно протыкает. К нему… хм… туда путь знают только тени да безумные течения. — И он, разговорившись, стал мямлить о «пении глубинных пластов» и «дрожи в воде», когда проплываешь рядом с тем местом.

Я слушал, кивал. А когда он, довольный, замолчал и потягивал мед, я сделал то же самое. Выжал из него, как из старой, отсыревшей губки, остатки силы и смутные знания. Водяной захрипел, его форма затрепетала и расплылась, превратившись в обычную кучу ила и тины, а я ощутил, как стал чуть тяжелее, чуть более укорененным в этом мире, чуть более… властным над стихией воды.