Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 50 – Надежда Паршуткина

Между ней и зеркалом, в пустом пространстве, воздух заколебался. Не рябью, а как будто кто-то разорвал полотно реальности и слегка отогнул край. За этим «краем» была не тьма, а нечто мерцающее, переливчатое и нестабильное — словно мы смотрели на мир сквозь толщу бурлящей, маслянистой воды. Это и была «изнанка». Тень от миров.

— Теперь, — выдохнула Ягиня, и капли пота выступили у неё на висках. — Быстро. Брешь нестабильна. Я… удержу её, сколько смогу.

Казимир взглянул на меня, и в его взгляде был последний, безмолвный вопрос. Я кивнула. Он протянул руку. Не для поддержки, а для связи. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, холодные и твердые, но в этом пожатии не было прежней отстраненности. Была только решимость.

Мы шагнули к этой дрожащей, мерцающей аномалии. Казимир шёл первым, без колебаний, будто входил в знакомую дверь. Я последовала за ним, стиснув зубы. В момент перехода стало не по себе. Это было не похоже на мягкий переход через Взгляд. Это было ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку, но без боли — лишь с ошеломляющей, леденящей душу чуждостью. Краем глаза я видела искажённые, плывущие образы — обрывки чужих пейзажей, лица существ, которых не могло быть, цвета, которых нет в нашем спектре. И тишину. Такую густую, что в ушах начинало звенеть.

Шаг. Ещё шаг. Ноги нащупывали опору, которой не было, и в то же время она была. Мы шли по краю, по лезвию между бытием и небытием.

И вдруг — давление ослабло. Искажённые образы рассеялись. Под ногами почувствовалась твердая почва, но не земля, а что-то грубое, пористое, как застывшая лава. Воздух ударил в лицо — не свежий морской бриз, а тяжёлый, спёртый, пахнущий озоном после грозы и… железом. Горячим железом.

Мы стояли на острове.

Я открыла глаза, которых даже не осознавала, что зажмурила. Картина, которую я видела в зеркале, не передавала и десятой доли ощущений. Остров был маленьким, скалистым клочком посреди бескрайнего, странного моря, вода в котором отливала нездоровым изумрудным светом. Небо над нами было не голубым и не ночным — оно было цвета тлеющих углей, багровым и низким, будто давило на макушку.

И в центре всего этого — тот самый дуб. Он был мёртвым. Не просто старым, а именно мёртвым. Его кора почернела и отслаивалась, ветви скрючились, как костлявые пальцы, вцепившиеся в багровое небо. И на самой высокой из них, раскачиваясь на толстых железных цепях, висел ларец. От него исходила тихая, но всепроникающая вибрация, от которой ныли зубы и щемило в висках. Это был звук самой реальности, которую вот-вот должны были разорвать.

Иван стоял у подножия дуба спиной к нам. Он не услышал нашего появления — шум моря или его собственное сосредоточенное бормотание заглушили всё. Он что-то чертил на камнях у корней дерева, и от его рук струился чёрный, вязкий дымок. Воздух вокруг него был искажён, будто его окружала невидимая жара.

Мы были здесь. На краю пропасти. И часы, отсчитывавшие время до конца всего, тикали с пугающей быстротой. Рука Казимира в моей руке сжалась сильнее. Он был моим якорем здесь, в этом проклятом месте. А я, как и обещала, должна была стать его щитом. Пришло время.

Марья

Мы вышли не на берег, а будто прорвались сквозь саму пелену мира — прямо к подножию дуба. Воздух ударил в лицо: густой, тяжёлый, пропитанный запахом прелой листвы, озона и чего-то сладковато-гнилостного — как мёд, смешанный с тленом. В центре этого кошмара, под раскачивающимся на тяжёлой цепи ларцом, стоял Иван.