Книга Двор Истлевших Сердец, страница 261 – Элис Нокс

Тело статуи последовало за ней — руки отвалились, грудь раскололась, ноги подломились, и всё рассыпалось в воздухе чёрной пылью, не успев коснуться земли.

Меньше чем за минуту от статуи Аны-Бхáн, что возвышалась на этом месте тысячелетия, принимала жертвы, внушала страх и благоговение, не осталось ничего.

Только пепел, чёрный и мелкий, что ветер уже уносил прочь, развеивал, словно стирая память о том, что здесь когда-то стояла Богиня.

Тишина, упавшая на поляну, была не просто отсутствием звука — она была живой, давящей, плотной, как вата, заложившая уши, заставляющая слышать только собственное сердцебиение, только хриплое дыхание, только звук крови, что капала с моих ран на траву.

Рианна стояла там, где была секунду назад, но больше не смотрела на меня, на зверя, на алтарь.

Только на то место, где была статуя. На пепел. На пустоту.

Рот приоткрыт, глаза расширены настолько, что зрачки видны полностью, и на лице такое потрясение, такой всепоглощающий, парализующий шок, что казалось, она забыла, как дышать, как двигаться.

— Нет, — выдохнула она, и слово вышло беззвучным, одними губами. — Нет, это... не может быть правдой... это иллюзия... обман... кто-то пытается обмануть меня...

Она шагнула вперёд — неуверенно, пошатываясь, протянула руку к пеплу, словно хотела проверить, реален ли он, действительно ли Богиня исчезла.

— Ана-Бхáн бессмертна, — голос окреп, стал громче, наполнился отчаянием, что граничило с безумием. — Вечна. Не может умереть от простого клинка. Невозможно. Я служила Ей столетия, приносила жертвы, лила кровь, пела молитвы, и Она обещала... обещала вернуться... обещала, что я буду рядом, когда Она проснётся...

Голос сорвался, перешёл на крик:

— ВЕРНИ ЕЁ! КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ! ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

— Или ты что? — раздался голос, лёгкий, небрежный, с лёгкой насмешкой, что звучала неуместно в этой атмосфере смерти и разрушения.

Прямо там, где секунду назад был только воздух, где осел пепел статуи, пространство дрогнуло, замерцало, и из ничего начала проступать фигура.

Медленно, словно кто-то рисовал её невидимой кистью, добавляя детали штрих за штрихом — сначала размытый силуэт, потом чёткие контуры, потом цвета, текстуры, пока не материализовался полностью.

Мужчина. Высокий, но не настолько, как Рован — стройнее, изящнее, с той гибкостью движений, что выдавала в нём либо танцора, либо бойца, либо вора, привыкшего двигаться бесшумно, не привлекая внимания.

Одет в тёмное — кожаные штаны, облегающие, подчёркивающие длинные ноги, высокие сапоги, что видели немало дорог, рубашка расстёгнута наполовину, открывая точёный торс, на котором проступали шрамы — тонкие, белые, старые, каждый рассказывал историю битвы или чего похуже. Поверх рубашки наброшен длинный тёмный плащ, что развевался на лёгком ветру, хотя ветра почти не было, словно ткань жила собственной жизнью.

Волосы рыжие, но не тёмно-медные, как у Рована, а светлее, почти огненные, растрёпаны, падают на лоб, закрывают один глаз.

Глаза серо-голубые, с оттенком, что менялся в зависимости от света: то серые, как грозовые тучи, то серебристые, будто расплавленное лунное сияние, то с голубым проблеском, едва уловимым, мерцающим. Переливающиеся, живые, полные такого озорства, такого неуместного в этой ситуации веселья, что хотелось либо засмеяться вместе с ним, либо ударить за то, что смеет улыбаться, когда вокруг смерть, кровь и разрушение.