Книга Двор Истлевших Сердец, страница 275 – Элис Нокс

И что-то внутри взбунтовалось.

Рован шагнул навстречу, и усмешка стала хищной, довольной.

— Ну что? — Голос был низким, с ноткой триумфа. — Справилась?

Я подошла вплотную, и ладони легли на его грудь — поверх пальто, чувствуя тепло, что исходило от него даже сквозь ткань.

— Ты прекрасен, — сказала я, поднимаясь на носки, и губы почти коснулись его. — Но есть одна проблема.

— Какая? — Дыхание участилось, и руки скользнули на мою талию.

— Ушки, — выдохнула я, и зубы прихватили мочку его уха — округлую, человеческую, скучную. — Спрятанные под гламуром. Мне они не нравятся.

Я провела языком по краю уха, где должна была быть острая, заострённая линия.

— Верни их, — прошептала я. — Настоящие. Твои. Немедленно.

Рован замер, и по телу пробежала дрожь.

— Здесь? — Голос стал ниже, опаснее. — Посреди Дублина?

— Мне плевать на Дублин, — выдохнула я. — Хочу видеть тебя. Настоящего.

Он зарычал — низко, довольно, и магия вспыхнула.

Гламур треснул, рассыпался, и уши изменились — удлинились, заострились, поднялись, проступая сквозь волосы.

— Вот так, — прошептала я, проводя пальцем по острому кончику. — Гораздо лучше.

Рован поднял меня — резко, властно, прижал к себе так, что ноги оторвались от земли.

Поцеловал жадно, требовательно, всепоглощающе, и я ответила так же, забывая, что стоим посреди улицы, что люди проходят, оборачиваются, что мир существует вокруг.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему, тяжело дыша.

— Домой, — прорычал он. — Сейчас же. Или сорвусь прямо здесь.

— Домой, — согласилась я, смеясь и задыхаясь.

Магия взорвалась — не постепенно, мгновенно, золотая волна накрыла, и мир исчез.

Мелькнули цвета, огни, пространство сжалось, потом расширилось.

И мы материализовались в его комнате — нашей комнате, — где камин горел, ожидая, где кровать была заправлена, готова.

Рован не медлил, не тратил время на слова.

Опустив меня на меха, он стянул пальто, рубашку, и мои руки помогали — торопливо, нетерпеливо, стягивая ткань, обнажая кожу, шрамы, мускулы, его.

Одежда полетела на пол — его, моя, всё вперемешку, и когда мы оказались обнажены полностью, он замер, глядя на меня.

Рука легла на живот — осторожно, благоговейно, — где ещё не было заметно, но он чувствовал, знал.

— Наш ребёнок, — прошептал он, и голос дрожал. — Наше чудо.

Наклонившись, он поцеловал живот — нежно, долго, — и губы шевелились, что-то шептали, обещания, клятвы, что были для малыша одного.

Потом поднялся, лёг рядом, накрыл меня собой, и губы нашли мои снова.

И когда вошёл — медленно, заполняя, соединяя нас, — я обвила его ногами, руками, прижала так близко, что между нами не осталось границ, только мы, слившиеся воедино.

Мы двигались в такт — медленно сначала, потом быстрее, жаднее, и удовольствие нарастало, накатывало волнами, поднимало выше, выше, пока не взорвалось, не накрыло обоих разом, заставляя кричать, выгибаться, терять себя и находить друг в друге.

Потом лежали, обнявшись, укрытые мехами, и слушали, как потрескивает огонь, как за окном начинается дождь — тихий, осенний, барабанящий по крыше, по листьям.

Рован целовал моё плечо, шею, волосы, и рука не отпускала мою, переплетённая пальцами.

— Люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем думал, что способен. Больше, чем жизнь.

— И я тебя, — прошептала я, прижимаясь ближе. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он, и это было обещанием, клятвой, истиной, что не нуждалась в доказательствах.

Мы заснули так — в объятиях друг друга, под звук дождя, под треск огня.

Дома. Вместе. Свободные.

И впереди была целая жизнь.

КОНЕЦ