Книга Двор Опалённых Сердец, страница 126 – Элис Нокс

Второе – звуки.

Голоса на десятке языков. Смех – слишком высокий, слишком мелодичный. Музыка из какого-то заведения слева – струнные инструменты, играющие мелодию, от которой кожа покрывалась мурашками. Топот копыт по булыжнику. Скрип вывесок на ветру.

Третье – ощущение магии.

Она была везде. Плотная, как туман, осязаемая, как шёлк на коже. Покалывала на языке, вибрировала в костях, заставляла сердце биться чуть быстрее. Каждый вдох был насыщен ею – древней, дикой, опасной.

Я застыла на пороге, не в силах двигаться, просто впитывая всё одновременно.

— Кейт. – Голос Оберона у моего уха, тёплый и настойчивый. – Дыши. Не застревай.

Я моргнула, заставляя лёгкие работать. Шагнула вперёд полностью, и дверь за спиной захлопнулась – беззвучно, окончательно.

Когда я обернулась – её уже не было. Только старая кирпичная стена, покрытая светящимся мхом.

— Как мы вернёмся? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

— Через другие врата, – ответил Маркус, уже идя по улице. – Их несколько по периметру Квартала. – Он обернулся, и в его улыбке читалось понимание. – Не беспокойся. Я вас выведу. – Пауза. – Живыми.

«Живыми» прозвучало не слишком обнадёживающе.

Я двинулась следом, чувствуя Оберона рядом – так близко, что наши плечи касались при каждом шаге. Его рука легла на мою поясницу – не грубо, но крепко, собственнически. Жар его пальцев прожигал ткань рубашки, отпечатывался на коже, пульсировал в такт моему сердцебиению. Каждый раз, когда я делала шаг, его прикосновение смещалось – дюйм вниз, к изгибу бедра, и что-то тёплое, жидкое сворачивалось внизу живота.

Якорь в этом безумии. Или цепь. Я уже не была уверена, в чём разница.

Улица петляла, сужалась, расширялась снова. Здания наклонялись друг к другу, словно заговорщики, шепчущие секреты. Некоторые окна светились изнутри тёплым золотым светом. Другие были тёмными, пустыми, как глазницы черепа.

Мы прошли мимо лавки с висящими травами и сушёными… частями животных? Или не животных. Когти, зубы, что-то, похожее на крылья летучей мыши, но слишком большие.

Мимо кузницы, где за открытой дверью гремел молот по наковальне, и искры вспыхивали синим, зелёным, фиолетовым.

Мимо таверны, из которой доносился хохот и звон кружек. Вывеска над дверью гласила: «Утопленная Русалка». На ней была нарисована женщина с хвостом, держащая в руках отрубленную голову.

— Уютно, – пробормотала я.

У входа в таверну столпились фигуры – фейри, но не такие, как Оберон. Эти были слишком утончёнными, слишком острыми, будто их вырезали из лунного света ножом. Кожа мерцала серебром, волосы струились, как жидкий металл. Красивые. Смертельно красивые – как яд в хрустальном бокале.

Один из них повернул голову, когда мы проходили мимо.

И я застыла.

У него не было глаз.

Только пустые глазницы, из которых сочился серебряный дым – густой, медленный, как кровь.

Он улыбнулся. Слишком широко. Слишком много зубов – острых, как осколки стекла, неровных, будто кто-то вбивал их в дёсны наугад.

И кивнул мне.

Как старому знакомому.

Меня пронзил холод – острый, ледяной, будто я проглотила жидкий азот.

Оберон замер. Полностью. Его рука на моей пояснице сжалась так сильно, что я почувствовала каждый сустав, каждую кость. Он развернул меня одним резким движением – быстро, почти грубо, прижал к себе спиной, загородив собой.