Книга Двор Опалённых Сердец, страница 299 – Элис Нокс

Он посмотрел на место, где исчез портал. Смотрел долго, неотрывно, словно пытаясь силой воли вернуть её.

Но портала не было.

Только золотые искры, что догорали в воздухе.

— Я люблю тебя, – прошептал он последний раз, и голос был таким тихим, таким сломленным, что едва слышался. – Даже если ты меня… не любишь.

Последние слова провалились в тишину, растворились, исчезли.

Он медленно поднялся на ноги, шатаясь, словно раненый зверь. Ноги едва держали. Руки безвольно висели вдоль тела, кровь капала с пальцев на мрамор.

Посмотрел на слуг, на стражников, и лицо окаменело. Стало холодным, мёртвым, словно выбитая из камня маска.

— Уберите это, – произнёс он ровно, кивая на осколки и воду. – И никто… – голос дрогнул, но он сжал челюсть, – никто не смеет говорить о том, что видел.

Он обвёл взглядом замерших стражников у двери. Лицо – маска. Холодная, непроницаемая.

— И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.

Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.

Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.

Спина была прямой, плечи расправлены.

Но я видела.

Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.

Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.

* * *

Картинка в зеркале потемнела.

Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.

Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.

Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.

Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.

Запах… боги, запах.

Затхлость, плесень и что-то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.

Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.

Но я едва это замечала.

Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.

Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.

Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.

— Оберон, – прошептала я в пустоту камеры, и голос сорвался в рыдание, захлёбывающееся и отчаянное. – Оберон, прости… это была не я… это была не я…