Книга Ненужная жена ледяного дракона. Хозяйка проклятой лечебницы, страница 58 – Диана Фурсова

Вера слушала спокойно.

— Сколько красивых слов для женщины, которая открыла кладовую и накормила людей.

Селеста сделала шаг вперёд.

— Не упрощайте. Совет милостиво предлагает решить дело без публичного позора. Вы подпишете отказ от имени Морвейн, признаете себя неспособной управлять домом и покинете Север до заката. Брак с герцогом будет признан ошибкой, вызванной неполными сведениями о вашем состоянии и происхождении.

Тело Элианы отозвалось болью так резко, что Вера на миг едва не потеряла дыхание.

Вот оно.

Не меч. Не цепи. Не ледяная магия.

Бумага, которая превращает женщину в ошибку.

Каэль шагнул вперёд.

— Селеста.

Вера подняла руку, останавливая его.

Не потому, что простила. Не потому, что доверилась. Потому что это было её имя.

Её бой.

— А если я не подпишу? — спросила она.

Леди Селеста улыбнулась.

— Тогда совет лишит вас имени принудительно. И дом, который вы так неосторожно разбудили, получит новую хозяйку.

Она сделала паузу, тонкую, изящную, рассчитанную на всех свидетелей.

— Достойную.

За спиной Веры Мира испуганно вдохнула.

Ключи у пояса Веры стали тяжёлыми. Книга хозяйских клятв, лежавшая на столе в комнате красной нити, отозвалась теплом через весь дом. Серебряные линии на полу медленно проступили от кухни к холлу.

Вера посмотрела Селесте прямо в глаза.

— Тогда проходите, леди Дарвен. У нас как раз чистый пол, открытые списки и много свидетелей. Посмотрим, как долго ваше слово «достойная» проживёт рядом с правдой.

В этот миг с верхней галереи раздался женский голос.

Тихий.

Знакомый.

Голос, похожий на голос Элианы, но старше, твёрже и печальнее:

— Не отдавай ей имя, хозяйка. С него всё началось.

Селеста впервые побледнела.

А Каэль, не сводя глаз с галереи, прошептал:

— Мама?

Каэль произнёс «Мама?» так тихо, что в обычном зале это слово могло бы затеряться между шагом и вдохом, но Морвейн-Хольд услышал.

Дом всегда слышал то, что люди пытались сказать слишком поздно.

На верхней галерее никого не было. Только перила, тёмное дерево, серебряная нить рун вдоль стены и пыльный портрет леди Серафины Морвейн, который за последние дни словно стал смотреть строже. Голос, предупредивший Веру не отдавать имя, исчез так же внезапно, как появился. Но после него в холле осталась тишина — густая, внимательная, опасная. Даже лорд Вестар Рейнар, ещё мгновение назад готовый размахивать жезлом совета, замер с открытым ртом.

Селеста первой вернула себе лицо.

Она улыбнулась. Не широко, не испуганно. Так, как улыбаются в столице, когда под ногами трескается лёд, а вокруг слишком много свидетелей.

— Дом, как я вижу, охотно пользуется голосами мёртвых женщин, — сказала она. — Какое удобное свойство для тех, кто хочет придать своим словам вес.

Вера не сразу ответила.

Она чувствовала, как ключи у пояса стали тяжёлыми, будто каждый из них теперь весил не металл, а право. Имя. Дом. Люди за спиной. И та невидимая женщина на галерее — Иветта Рейнар или память о ней, или сам Морвейн-Хольд, говорящий её голосом, — только что напомнила: всё начинается с имени.

Если его отдать, потом заберут дом.

Если отдать дом, заберут детей.

Если отдать детей, снова останутся только красивые отчёты.

— Удобнее всего, леди Дарвен, пользоваться голосами живых, пока они не могут возразить, — сказала Вера. — Но этот дом, похоже, плохо переносит такие привычки.