Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 44 – Ангелина Сантос

Не лесной, не летний, не мягкий. Свет проходил сквозь стекло, дробился на острые полосы и ложился на каменный пол. Где-то капала вода. Воздух пах влажной землёй, золой и цветами, которые умерли стоя.

Женщина в белом платье шла впереди меня.

Я не видела её лица. Только спину, светлые волосы, тонкие пальцы, сжимающие что-то у груди.

— Подождите, — сказала я во сне.

Она не обернулась.

Стеклянные стены вокруг дрожали от ветра. За ними бушевала метель, хотя я знала: сейчас в Грейнхольме ещё не зима. На полу лежали чёрные листья, сухие, скрученные, как обгоревшие письма.

Женщина остановилась у дерева.

Оно было огромным. Или казалось таким из-за сна. Ствол тёмный, почти чёрный, ветви голые, переплетённые под стеклянной крышей. В коре местами проступали изумрудные прожилки, но свет в них был слабым, больным.

— Не отдавай ему, — прошептала женщина.

— Кому?

Она повернулась.

Лица не было.

Только пустота, полная зелёного пламени.

Я проснулась резко, со сдавленным вдохом.

В комнате было темно.

Камин почти погас. За окном ветер шевелил ветви ясеня. Под подушкой ключ стал горячим.

Не тёплым.

Горячим.

Я села, прижимая его к ладони, и поняла, что больше не усну.

Иногда дом зовёт не голосом. Не шёпотом. Не скрипом половиц. Просто в какой-то миг ты понимаешь: если сейчас останешься лежать, предашь не запрет, не мужа, не приличия — себя.

Я встала.

Накинула платье, не зовя Сивку. Застегнула пуговицы криво, потом с досадой расстегнула и застегнула снова. Волосы заплела кое-как, в тугую косу, чтобы не мешали. Взяла шаль, свечу и маленький мешочек соли, который Марта сунула мне в кладовой. Подумала и взяла ещё кусок вчерашнего хлеба.

В Грейнхольме, кажется, с хлебом было безопаснее.

Дверь открылась без скрипа.

Это насторожило больше, чем если бы она завыла на весь коридор.

Снаружи было пусто. Лампы в восточном крыле горели слабо, зеленоватые огоньки дрожали в стеклянных колбах. На стенах шевелились тени. Камень под ногами был холодным, но не враждебным. Скорее настороженным.

— Я не ворую, — шепнула я в коридор. — Я возвращаю то, что спрятали слишком надолго.

Где-то в стене тихо щёлкнуло.

Не одобрение.

Но и не запрет.

Я пошла.

Днём Грейнхольм был большим. Ночью он становился бесконечным. Одни коридоры удлинялись, другие будто сужались, лестницы появлялись там, где я их не помнила. Я старалась идти не разумом, а ощущением ключа в ладони. Он тянул меня вперёд — то едва заметно, то настойчивее, будто маленькая рыбка билась на леске.

Сначала вниз.

Потом через боковую галерею, где портреты предков спали с открытыми глазами.

Потом мимо закрытой столовой, из которой пахло остывшим воском и яблоками.

У поворота к главной лестнице я услышала шаги.

Прижалась к стене, погасила свечу пальцами и едва не зашипела от боли. В темноте прошёл лакей с фонарём. Лицо сонное, воротник расстёгнут. Он зевнул, почесал затылок и скрылся за дверью для прислуги.

Я выдохнула.

— Прекрасно, Лиара, — прошептала себе. — Вторая ночь в браке, а ты уже крадёшься по замку с солью в кармане. Мать была бы в ужасе. Бабушка — гордилась бы.

Ключ потеплел.

Мне показалось, что он согласен с бабушкой.

Чем ближе я подходила к северной стороне замка, тем сильнее менялся воздух. Он становился влажнее. Холоднее. Пах не пылью и камнем, а землёй. Старой водой. Стеклом. Прелыми листьями.