Онлайн книга «Шальная звезда Алёшки Розума»
|
От ближайшего камня отделилась другая фигура, повыше и пошире, и шагнула навстречу. — Ну? Пошто звал? Голос был низкий, сипловатый. Ему ответил другой, высокий, чуть запыхавшийся и немного дрожащий: — Дело есть до тебя и твоих ребят… Сиплый хохотнул. — Неужто? Я-то думал, ты меня за ради променаду сюда позвал… А у тебя дело! Вона как! Ну ежели не в церковном хоре петь, может, чем и пособлю… Второй голос дрожь умерил, зазвучал значительно: — Надо уму-разуму поучить лапотника одного. — Что за орёл? — Петух. Крылья коротки, да уд[119] велик. Всех кур потоптал. Гофмейстер наш. Розум. Знаешь его? — Видал пару раз. Что с ним делать велишь? Поучить да отпустить? Собеседник отозвался с неожиданной злобой: — Рожу смазливую попортить, чтобы ни одна баба на него больше не глянула. Хошь ножиком режь, хошь зенки выкалывай. — Тогда, может, вовсе порешить? — Можешь и порешить, плакать не стану. Обладатель высокой фигуры хмыкнул: — А деньги-то у тебя есть? Гофмейстер — человек чиновный, не черносошный мужик, так что к обычной цене ещё пару рубликов накину. — Деньги не я плачу. Я лишь медиацию[120] составляю. — И кто же заплатит? Второй голос прозвучал надменно: — А то не твоего ума забота. Ты, знай, делай своё дело. В сиплом послышалась угроза. — Смотри… Коли конфидент твой меня надует, шкуру я с тебя сдеру. Ты меня знаешь. — Заплатит, не сумневайся, — зачастил собеседник. — Хитёр ты, как погляжу! Я чаю, он за «медиацию» твою раскошелится не единожды… — Сие не твоя докука, — огрызнулся невысокий. — Ты свои деньги получишь. Так что? По рукам? — По рукам. Рупь задатку, остальное, как дело сладим. Зашуршала ткань, и невысокая фигура что-то вытащила из складок одежды и протянула высокой. — Держи. И яви милость: лично мне услугу окажи — коли до смерти его уходишь, сделай сие не враз. Пускай помучается. ------------------- [119] мужской половой орган [120] посредничество * * * Епитрахиль[121] приятно пахла ладаном. Алёшка опустился перед священником на колени, однако сделался от того ненамного ниже невысокого седенького отца Фотия. — Кайся, чадо! — пробормотал тот нараспев дребезжащим тенорком, положив ладонь на склонённую под епитрахилью голову. — В чём согрешал? Не душегубствовал ли? Не воровал? От Господа нашего Иисуса Христа не отрекался? Хулу на государыню императрицу не клал? Святую веру православную усердно ли исповедывал? Ересьми не искушался? Не ворожил ли? Прелюбодейства не творил? Не блудодействовал ли? — Грешен, батюшка, — выдохнул Алёшка. — Блудодействовал. Отец Фотий над его головой вздохнул, зашелестела плотная ткань облачения — должно быть, перекрестился. — Как сие случилось, чадо? По пьяному ли забвению? По похоти распутной? — Я был пьян, батюшка, но не в беспамятстве. Знал, что творю. И не от распутства сие. Люблю её очень… — Он длинно вздохнул. — Любовь, чадо, честным браком освящать надобно, а не блудным возбешением марать. Венчайся, коли любишь! — Не могу, батюшка… — Ты женат, чадо? — Нет. — Тогда отчего венчаться не хочешь? — Хочу, да только сие невозможно. Она никогда моей женой не станет. Не позволят ей за меня пойти, даже если б захотела… — Из благородных, верно? А ежели я за вас перед государыней цесаревной словечко замолвлю? Её Высочество в вере истовость являет, может статься, и смилостивится. Кто сия девица? |