Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 197 – Анна Христолюбова

Всем вместе разместиться на постой не удалось. Елизавету как самую важную персону устроили в доме священника — самом справном в селе, Матеуш и Жано остались в избе старосты, а Елизаветин слуга попросился на ночлег к кому-то из крестьян.

Ночь шуршала мышиными лапками по углам, за окном подвывал ветер. Давно храпел на мешке с соломой Жано, а Матеуш всё никак не мог заснуть, обдумывая положение так и этак. По всему получалось, что возок бросать нельзя. Елизавета уже выглядела измученной, а ведь они ещё не преодолели и полтысячи вёрст — впереди путь в четыре с лишним раза больший. Но если их будут искать, найти экипаж проще, чем верховых. Да и пробраться всадник может там, где возок попросту не проедет.

Но одно дело исчезнувший без следов экипаж и совсем другое — брошенный возок. Его найдут, поймут, что беглецы ушли через реку верхом, и дальше примутся искать уже всадников. Что же делать? Как поступить? Быть может, сбросить возок в какую-нибудь полынью? Жаль, не удалось миновать границу. А ведь какая была задумка изумительная! И всё сорвалось из-за того, что кто-то из Елизаветиных людей распустил язык…

Зато снег очень кстати. Те, кто их ждёт, спишут отсутствие на задержку в пути из-за метели.

Матеуш зевнул и закрыл, наконец, глаза.

* * *

— А чего это у него на голове? Шапка такая?

— Нет, это куафюра из фальшивых волос — перук называется.

— А зачем ему фальшивые волосы? Нешто своих нет?

— У них, немцев, этак заведено. Без перука этого в люди выйти зазорно, всё одно, что в исподнем.

— Ишь ты! А личико какое гладкое, румяное, ровно у девки. И борода не растёт… Верно, молоденький совсем.

— У них с бородами даже холопы не ходят, все голобрылые. А ещё оне помадами лица мажут, чтобы борода вовсе не росла.

Елизавета не спеша хлебала гороховую похлёбку, заедая ломтём ещё теплого серого хлеба и прислушивалась к шёпоту, доносившемуся из дальнего угла. Там из-за занавески её рассматривали две пары любопытных глаз — судя по голосам, то были девицы лет по пятнадцать.

— Да разве ж можно мужчине без бороды-то? Вот нехристи! — продолжила одна, вдоволь налюбовавшись на Елизавету.

— У них, сказывают, даже попы без бород…

— Тьфу! Срамно! На бабу похож!

— И вовсе не на бабу! На херувима. Щёчки, ровно яблочки… И глаза лазоревые, будто васильки…

— А ну кыш! Охальницы! Неча пялится на басурмана окаянного. Оне Господа не почитают, постов не держат, а вы зенки повылупили! — В горницу с пирогом на блюде вошла худая, жилистая женщина, смуглая и чернявая. Должно быть, попадья, мать любопытных девиц. — Вот батюшке доложу, мигом дура́ки[155] отведаете!

И девчонок словно ветром сдуло. Елизавета усмехнулась. Слушать было забавно, но хорошо, что убежали — в её положении лучше всё же не привлекать к себе столь истового внимания. Кормили с почётом, можно сказать, по-царски — она в одиночестве восседала за столом, а хозяйка и две девочки лет по девять-десять подавали и уносили блюда — похоже, у отца Афанасия были одни дочки.

Впрочем, Елизавета знала: дело вовсе не в почёте — хозяева просто считали зазорным для себя садиться за стол с «немцем», который не молится перед едой. Накормить и обогреть путника, хоть бы и иноверца — это дело Божье, Господом заповеданное, а делить трапезу можно только со своими.