Книга Бывший. Его брат. И я, страница 12 – Tommy Glub

«За тебя, — думаю я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За себя — ту, которую потеряла, и ту, которую еще найдешь.»

Делаю глоток.

Хорошее шампанское. Сухое, с кислинкой, с долгим послевкусием. Пузырьки щекочут небо, холод спускается в горло, в грудь, в живот. Игорь любил сладкое шампанское — приторное, липкое — и я заказывала сладкое, хотя терпеть его не могла. Три года — сладкого.

А сейчас — то, что люблю я.

Проходит десять минут. Двадцать.

Я сижу, смотрю в окно, пью шампанское. Второй бокал. Третий. Тепло разливается по телу, притупляет края тех мыслей, от которых хочется бежать.

Вокруг — смех, звон бокалов, музыка. Оркестр заиграл что-то более веселое, кто-то захлопал. Счастливые люди с счастливыми планами на счастливый год. Семьи, обсуждающие завтрашние планы. Пары, смотрящие друг на друга так, как когда-то — когда-то — смотрел на меня Игорь. Компании друзей, хохочущие над чем-то своим, понятным только им.

А я — одна.

Я так и хотела. Да.

Но почему тогда в горле ком? Почему грудь сжимается?

Допиваю бокал. Наливаю еще. Пузырьки поднимаются вверх, равнодушные к моей боли.

За соседним столиком мужчина целует женщину — нежно, в висок, убирая прядь волос с ее лица. Она смеется, откидывает голову, касается его руки. Они выглядят такими... настоящими. Такими влюбленными. Такими…

Отворачиваюсь. Резко. Зло.

Я тоже думала, что у нас настоящее. И где я сейчас? Одна в ресторане. С бутылкой шампанского…

Даже есть не хочется…

Пузырьки в бокале поднимаются вверх. Маленькие, золотистые, беззаботные. Им все равно.

Первая слеза падает прямо в бокал раньше, чем я успеваю ее остановить.

Черт.

Вытираю глаза салфеткой — белой, накрахмаленной, с вензелем отеля. Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются. Они катятся по щекам, размывая стрелки — те самые, идеальные, хоть и нарисованные с третьей попытки. Капают на скатерть. На руки. В бокал.

«Ты должна была остаться в номере,— думаю я зло. На себя. На него. На весь этот проклятый праздник. — Заказать еду, напиться в одиночестве, выплакаться в подушку. А не сидеть здесь, в платье за треть зарплаты, и рыдать на весь ресторан.»

Официант проходит мимо, бросает сочувственный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Делаю вид, что рассматриваю что-то за окном. Делаю вид, что все в порядке.

За окном снег кружится все быстрее. Музыка становится громче. Смех — пронзительнее. А я…

Я сижу в гордом одиночестве. В вечернем платье и пиджаке. С бокалом шампанского. С размазанной тушью и ощущением, что мир рушится.

С Новым годом, Мира.

С чертовым новым годом.

Сейчас.

Шампанское приносят быстро — и три новых бокала, запотевших, покрытых мелкой испариной, с ленивыми пузырьками, которые поднимаются вверх неторопливо. Свет свечей преломляется в стекле, и кажется, что внутри каждого бокала танцует маленькое золотое пламя.

Дамиан разливает сам — уверенно, привычно, как человек, который делал это тысячу раз. Тонкая струйка падает в бокал, пена поднимается и опадает. Даниил смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли — внимательно, цепко, не отводя глаз. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Или, наоборот, — раскрыться.

Я отвожу глаза. Смотрю на скатерть, на свои руки, на что угодно, кроме этих светлых глаз, которые видят слишком много.