Книга Виннипегская Cтена и я, страница 128 – Мариана Запата

Я была на коленях у Эйдена. Он сидел по-турецки, мускулистые ноги, как кокон, обхватывали меня, подбородок находился прямо у меня за ухом. Меня трясло.

Эйден выпрямил спину, его бедра подо мной напряглись.

Вот теперь мне стало стыдно.

— Прости, – извинилась я, уже поднимаясь, чтобы оставить его.

— Заткнись, – сказал он, положил руки на мои голые колени и заставил сесть обратно. Я облокотилась спиной на его твердую грудь и почувствовала, что его футболка мокрая от дождя. Мне было плевать. Бедра Эйдена расслабились, и я села на его ступни.

Это было все равно, что сидеть на кресле-мешке. Большом, упругом, слегка влажном кресле-мешке, которое дышало… и с двумя руками, обхватывающими мои голые колени. Я тут же испустила долгий, глубокий и жалобный выдох и расслабилась в этом коконе под названием Эйден. Большим пальцем он дотронулся до чувствительной кожи под коленом, сделав быстрое круговое движение, которое заставило меня еще раз вздохнуть.

Здоровяк промычал что-то мне в ухо, его дыхание было теплым и слишком приятным.

— Не хочешь рассказать, в чем дело? – тихо спросил он.

— Не особо, – пробормотала я, зажимая руки между коленями.

Он тихо фыркнул, кашлянул, помолчал минуту и выдал:

— Ты сидишь на мне. Думаю, ты мне должна.

Я снова попыталась встать, хотя совсем не хотела, но его огромные ладони прижали меня еще сильнее, обхватив не только колени, но и часть бедер.

— Сиди. Я пошутил, – пояснил он.

Пошутил? Эйден? Я опустила голову и с силой выдохнула.

— Я боюсь темноты.

Как будто это было не очевидно.

— Да, я понял. Дал бы тебе телефон, но он сел после звонка.

— Все равно спасибо. – Я сделала еще один глубокий вдох. – Я очень боюсь темноты. Особенно такой, как сейчас. С детства.

— Почему? – перебил он.

— Что «почему»?

Он издал свой нетерпеливый звук.

— Почему боишься темноты?

Я хотела спросить, правда ли он хочет знать, но, конечно же, чертовски хотел. Рассказывать не хотелось – ни ему, никому, – но он был прав. Мне двадцать шесть, а я сижу у него на коленях на грани паники из-за отключения света в лифте

— Это глупо, ясно? Когда мне было пять, сестры – не сомневаюсь, что заводилой была Сьюзи – заперли меня в шкафу…

— И из-за этого боишься? – Он имел наглость усмехнуться, не дав мне закончить.

— Без света. На два дня…

Его тело изменилось – стало твердым, как камень. Я чувствовала каждый дюйм.

— Без еды и воды?

Я заметила, что он думает о таких деталях. Это была самая дерьмовая часть.

— Оставили воды и шоколадные батончики. Чипсы.

Эти сучки в семь, восемь и девять лет уже были жестокими. Все спланировали. Заперли меня, потому что не хотели присматривать, пока мамы не было. Не хотели со мной играть. Дразнили через дверь перед уходом.

Я невольно вздрогнула.

— Где была твоя мать? – спросил он жутко спокойно.

Воспоминания, которые я так долго давила, хлынули обратно, будто свежая рана. Я тяжело вздохнула.

— На свидании, наверное. С отцом моего брата. Не помню точно. Ее не было – вот что знаю наверняка.

Иногда она исчезала на дни, но этим я не хотела делиться.

— Кто выпустил?

— Они же.

Сестры открыли дверь и смеялись, что я описалась. Мне понадобился час, чтобы выйти.

— Что было потом? – Его голос оставался спокойным, но в нем читалось «это неправильно».

Я задрожала от стыда и злости.