Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 6 – Tommy Glub

— Ты смешная, — говорит она.

— Это комплимент?

— Да.

Я улыбаюсь и оглядываюсь по сторонам. Никого похожего на запыхавшуюся няню в поле зрения нет. Нужно, наверное, пойти к охране, но… Маша только-только успокоилась. Если сейчас начать ее куда-то тащить, все начнется заново.

— Послушай, — говорю, — нам надо найти твою няню. Она, наверное, волнуется.

— Ей все равно, — Маша насупливается. — Она злая.

— Может, она и злая, но ей влетит, если она тебя не найдет. И потом — ты же не хочешь весь день сидеть у фонтана?

Маша молчит, болтая ногами. Сбитые коленки — одна со свежей ссадиной, вторая с почти зажившей корочкой.

— Упала? — киваю на ранку.

— Ага. Бежала по лестнице. Тут такая красивая лестница есть, с огоньками, и я хотела посмотреть, но Валентина Сергеевна сказала нельзя, и я все равно побежала, и потом упала, и она стала кричать, и сказала про маму, и я…

Она осекается, и я понимаю, что сейчас снова будет плакать.

— Эй-эй-эй, — быстро достаю еще одну салфетку. — Давай лучше порисуем?

— Порисуем? — Маша моргает.

— Ага. Умеешь рисовать котиков?

— Не-а.

— Это легко. Смотри.

Я расправляю салфетку и достаю из сумки ручку. Всегда ношу с собой — опять же привычка. В садике вечно нужно было что-то записывать, подписывать, заполнять.

— Значит так. Рисуем кружок. Это голова, — провожу линию. — Теперь ушки. Два треугольничка сверху. Видишь?

Маша придвигается ближе, заглядывая мне через плечо.

— Вижу.

— Теперь глазки. Два овала. И зрачки — точечки внутри. О, и усы обязательно. Три полоски с каждой стороны.

— А носик?

— Точно, носик! Вот, треугольник посередине. И ротик — две дуги, как сердечко, только наоборот.

Маша смотрит на салфетку, на которой красуется весьма условный, но узнаваемый котик.

— Ух ты, — говорит она. — А можешь анимешного?

— Могу. Хочешь грустного или веселого?

— А бывают грустные котики?

— Конечно. Вот смотри — если усы вниз и брови вот так... — я рисую, — то грустный. А если брови вверх и рот в улыбке — веселый!

— А злой?

— И злой бывает, — рисую еще одну рожицу, с оскаленными клычками. — Вот. Это котик, который не получил завтрак.

Маша хохочет.

— А можно я попробую?

Я протягиваю ей ручку и свежую салфетку.

— Давай. Начни с кружочка.

Несколько минут мы рисуем молча. Маша старательно выводит кривоватые круги, высунув язык от усердия. Первый котик получается похожим на инопланетянина, второй — на картошку с усами, третий — уже почти на котика.

— У меня не получается, — бормочет она, хмуря брови.

— Еще как получается! Смотри, вот этот отличный. Просто уши немного кривые, но это ничего. У моих первых котиков уши вообще были на затылке.

— Правда?

— Честное слово. Их все принимали за инопланетян.

Маша снова хихикает и берется за следующую салфетку.

— А ты умеешь рисовать собачек?

— Умею. И зайчиков. И медведей. И даже слонов — с коленками.

— С четырьмя?

— С четырьмя, разумеется!

Мы рисуем еще минут пятнадцать. Маша оттаивает с каждой минутой: смеется, болтает, рассказывает про свою кошку Пуфу, которая толстая и ленивая, и про хомяка Мишку, который умер год назад, и про школу, где у нее есть подруга Лиза, только Лиза иногда противная, потому что не делится печеньем.

Я слушаю, киваю, задаю вопросы. Это так знакомо — и так приятно. Я скучала по этому. По детской болтовне, по нелепым историям, по мгновенным переходам от смеха к слезам и обратно.