Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 8 – Tommy Glub

— Случайная прохожая, которая просидела с вашей подопечной сорок минут, пока вы ее искали, — не выдерживаю я.

— Ах вот как? — она поджимает губы. — Что ж, спасибо за помощь. Можете идти.

Она разворачивается, снова хватает Машу за руку и тащит ее прочь. Маша оглядывается на меня через плечо, и в ее глазах — такая тоска, что у меня сжимается сердце.

— Пока, — одними губами говорит девочка.

Я поднимаю руку в прощальном жесте.

— Пока, Маша.

Они скрываются в толпе.

Я стою у фонтана еще несколько минут, сжимая в руках пакет с блузкой и глядя им вслед.

Внутри странное чувство — смесь злости и беспомощности. Я же права. Я знаю, что права. Нельзя так обращаться с детьми, нельзя использовать смерть родителя как кнут.

Но Валентина Сергеевна тоже права.

Не мое это дело.

Вздыхаю и собираю салфетки с котиками. Одну — ту, на которой у Маши наконец получился почти ровный кот — засовываю в карман. Не знаю зачем. На память, наверное.

А потом иду дальше по торговому центру, уже не глядя на витрины с платьями.

Настроение, как говорит моя мама, «на нулях».

Ладно. Хватит о грустном. Через три дня у меня собеседование. Надо готовиться. Повторить методики развития, освежить в памяти возрастную психологию, придумать, что надеть к этой блузке.

Блузка, кстати, красивая.

И она мне идет.

Наверное.

Я вылавливаю свое отражение в очередной витрине и критически осматриваю. Так, стоп. Не начинай опять. Ты — нормальная. Ты — профессионал. У тебя есть опыт, рекомендации, терпение.

«И лишние килограммы», — услужливо подсказывает внутренний критик.

«Заткнись», — отвечаю я ему и решительно направляюсь к выходу.

Дома меня ждут чай, сериал и подготовка к собеседованию.

И может быть — совсем может быть — чуточка маминых пирожных.

Я их заслужила.

Спустя три дня.

— Евгения… Когда вы можете приступить?

Несколько секунд я просто стою и смотрю на него.

Он что, серьезно? Тот самый человек, который минуту назад фактически назвал меня толстой — теперь спрашивает, когда я могу приступить?

Маша по-прежнему обнимает мои ноги, и я чувствую тепло ее маленьких ладошек сквозь ткань брюк. Она смотрит на отца снизу вверх с таким торжеством, будто только что выиграла войну.

В каком-то смысле — так и есть.

— Завтра, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Я могу приступить завтра.

Ермаков чуть приподнимает бровь. Кажется, он ожидал, что я начну торговаться или возьму время на раздумья. Но чего тут думать? У меня нет работы уже полгода, сбережения тают, а мама все чаще намекает, что «может, вернешься в садик, Женечка, там хотя бы стабильность».

Нет уж. Только не обратно в садик.

— Хорошо, — Ермаков кивает и делает жест в сторону дивана. — Тогда обсудим условия. Присаживайтесь.

Я пытаюсь сделать шаг, но Маша не отпускает.

— Маша, — его голос становится строже, — отпусти Евгению. Нам нужно поговорить.

— Не-а, — она мотает головой, и ее хвостики смешно подпрыгивают. — Вдруг ты ее прогонишь и передумаешь.

— Я не передумаю.

— Точно-точно?

— Точно.

Маша с подозрением щурится на отца, но все-таки разжимает руки. Правда, отходит недалеко — плюхается на диван рядом со мной, так близко, что иногда я чувствую ее ручку.

Ермаков опускается в кресло напротив. Андрей Викторович бесшумно появляется рядом с планшетом наготове — видимо, собирается что-то записывать.