Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 80 – Tommy Glub

— Просто посидим? — спрашиваю, и голос тише, чем я рассчитывала.

— Просто посидим, — повторяет он. И добавляет, чуть помедлив: — Обещаю.

Я знаю, что это обещание невозможно сдержать. Знаю, что он знает. Знаю, что мы оба это понимаем и все равно делаем вид, что верим…

— Хорошо, — говорю.

Он выдыхает, и по его лицу проходит что-то — облегчение, благодарность, страх, все вместе, все одновременно, — и он кивает, отступает, давая мне сесть обратно, и идет к дивану, и берет мой бокал, и подливает вина. Все его движения чуть более торопливые, чем обычно, чуть менее выверенные, будто он боится, что я передумаю, пока он наливает вина.

Я снимаю туфли. Сама не знаю, зачем, но снимаю — ставлю их аккуратно у дивана, и босые ноги на теплом паркете ощущаются как заземление, из мыслей в реальность.

Сажусь обратно на диван. На то же место, с того же края. Подбираю ноги под себя, кутаюсь в плед, который он протягивает мне молча, не спрашивая, нужен ли.

Он садится со своей стороны.

И мы начинаем разговаривать.

Не о нас. Не о том, что между нами, хотя, наверное, следовало бы и о нас…. О другом — о книгах, которые читали в детстве, о фильмах, которые пересматривали по десять раз, о местах, где хотели бы побывать. Он рассказывает, как в двадцать лет поехал автостопом в другой город, потому что поспорил с другом, и как заночевал на заправке, завернувшись в куртку, и ел холодные сосиски из вакуумной упаковки. Я рассказываю, как в пятнадцать лет мечтала стать художницей и расписала стену в своей комнате акварелью, а мама пришла с работы и чуть не упала в обморок.

Он смеется, и его смех заполняет комнату теплом, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него, и не отвожу взгляд, и мне не хочется отводить…

— Ты до сих пор рисуешь? — спрашивает.

— Иногда. Для себя. Ерунду всякую — цветы, закаты, Машу однажды нарисовала, когда она заснула на диване с книжкой.

— Покажешь?

— Может быть. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторяет он, кивая.

Время перестает существовать. Я не смотрю на часы, не проверяю телефон, не думаю о завтрашнем дне, о садике, о маме, которая, наверное, уже легла спать и даже не заметит, что меня нет.

Так хорошо, что становится страшно, потому что к хорошему привыкаешь быстро, а теряешь его еще быстрее…

Он рассказывает про Катю — осторожно, как о человеке, который был важен и которого больше нет. Про то, как они познакомились в университете, как он сделал ей предложение на третьем курсе и все крутили пальцем у виска, потому что “какая свадьба в двадцать два года”. Про то, как родилась Маша и он впервые в жизни заплакал от счастья. Про то, как ему было больно и как до сих пор болит…

Я слушаю. Не комментирую, не утешаю, не говорю «мне жаль» — потому что ему не нужны мои слова. Ему нужно, чтобы кто-то услышал. Просто выслушал.

— Я думал, что после Кати я больше не смогу, — говорит тихо. — Не захочу. Решил, что часть меня умерла вместе с ней и так тому и быть. Удобная мысль, кстати. Очень удобная. Позволяет не рисковать, не открываться, не подпускать никого. Жить в своем мире, где все под контролем.

Он поворачивает голову и смотрит на меня, и расстояние между нами — эта дурацкая подушка — кажется невыносимым.

— А потом контроль дал сбой, — говорит, и уголки его губ дрогнули. — Серьезный такой сбой. С карими глазами и привычкой спорить.