Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 83 – Tommy Glub

— Кофе? — спрашивает, отлипая от дверного косяка и заходя на кухню. — Или чай? Или что-нибудь покрепче?

— В три часа ночи?

— Я решил, что в день рождения правила не действуют.

— Твой день рождения закончился три часа назад.

— Эх, я растерял все волшебство и мне теперь грешить и пить кофе в три ночи.

Я тихо выдыхаю через нос, и это почти смех, и он тоже почти улыбается, и между нами снова это — легкость, теплая и опасная, та самая, которая весь вечер заставляла меня забывать, почему я должна держать дистанцию.

— Чай, — говорю. — Если несложно.

Он включает чайник. Достает две кружки, пакетики, ставит все на стол. Я сажусь на высокий барный стул у кухонного островка, подбираю босые ноги на перекладину и кутаюсь в его футболку, натягивая подол на колени. Он замечает это движение, задерживает взгляд на моих руках, сжимающих ткань, на коленях, обтянутых хлопком, и тут же отворачивается, и я вижу, как дернулся кадык на его горле.

Чайник закипает с тихим щелчком. Он заливает кипяток, пар поднимается между нами, мягкий и белый, запах мяты наполняет кухню.

Мы сидим друг напротив друга, разделенные столешницей, пьем чай в три часа ночи, и молчим, и это молчание совсем не такое, как те, что были раньше — не неловкое, не напряженное. Как будто мы делаем это каждую ночь. Как будто это наша кухня, наш ритуал и наша совместная жизнь…

— Маша даже не шелохнулась, — говорит он, кивая куда-то в сторону. — Я заглянул. Спит, обнявшись с медведем.

— Она всегда так спит. Раскидается по всей кровати, одеяло на полу, подушка неизвестно где…

Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу удивление.

— Ты знаешь, как она спит…

— Конечно. Я укладывала ее… И даже ночевала когда она болела… Несколько месяцев…

Он опускает взгляд в кружку. Крутит ее в пальцах, и я вижу, как напряглись его руки — вены на тыльной стороне ладоней проступили четче, костяшки побелели.

— Женя, — говорит, не поднимая глаз. — Я должен тебе кое-что сказать.

Внутри все холодеет. Я не знаю, чего жду — признания, извинения, очередного «прости»… Но каждый вариант одинаково страшен, потому что каждый из них заставит меня что-то почувствовать, а я и так чувствую слишком много.

— Не нужно, — качаю головой. — Мы договорились — не портить вечер.

— Вечер закончился. Ты сама сказала.

— Влад…

— Тогда, три месяца назад, — он перебивает мягко, но твердо, и поднимает глаза, и я вижу в них то, от чего хочется зажмуриться. — Я выгнал тебя не потому что злился. Не потому что жалел о том, что между нами произошло. Не потому что ты сделала что-то не так.

Молчу. Пальцы сжимают горячую кружку, и жар обжигает ладони, но я не отпускаю, потому что мне нужно что-то чувствовать кроме его голоса.

— Я испугался, — говорит он, и это слово звучит так, будто ему больно его произносить. — Испугался того, что чувствую. Испугался, что подпускаю тебя слишком близко, и не смогу потом без тебя, и это... Это невыносимо. Потому что я уже терял. И не хотел снова.

Горло сжимается. Я отставляю кружку, потому что руки начинают дрожать, и это невозможно скрыть.

— Ты терял Катю, — говорю тихо. — Это другое. Я ведь не умирала, Влад. Ты сам меня попытался убрать из своей жизни…

— Знаю, — он кивает. Я слышу столько тяжести, что хочется протянуть руку и коснуться его, просто чтобы ему стало легче. — Знаю. Это было подло и жестоко, и тебе от этих слов не легче, и мне нет оправданий. Но я хочу, чтобы ты знала — не было ни дня, когда бы я не жалел.