Книга Измена под бой курантов, страница 10 – Ирина Манаева

Опять в памяти всплывает мама. Почему в тот момент внутри меня ничего не ёкнуло? Должна ведь оставаться какая-то связь между ребёнком и матерью. Поначалу она сильная, но с годами притухает. И от этой бесчувственности было невыносимо больно, будто я была виновата в том, что в момент её смерти орала в микрофон «Все мы бабы стервы».

Это был День Рождения подруги. Музыка гремела на всё кафе, а мы активно двигали телами: разгорячённые, сумасшедшие, навеселе. Я и не слышала, как несколько раз звонил отец. Мы каждый день созванивались с мамой, а он был скорее исключением, но всегда горячо передавал приветы.

И, когда я всё же обратила внимание на телефон, стирая пот с лица, отправилась на улицу позвонить. Всё моё веселье моментально улетучилось. Будто не я только что отплясывала, как в последний раз.

Отец оповестил коротко и спокойно, а я прокручивала в голове его слова снова и снова, не в силах осознать простой смысл сказанного. Это непросто понять, и куда сложнее принять. Даже сейчас, год спустя, я забываю, что её нет, и пытаюсь набрать номер мамы.

И вот теперь меня пугает отец.

Кажется, пробки немного рассосались. По крайней мере двигаемся быстрее, чем до этого. Водитель ловит зелёную волну, а я панику.

«Ну, давай, давай же, возьми трубку», — говорю отцу мысленно, снова и снова набирая номер. Ну не мог же он уснуть и отключить звук? Или мог? В нашу договорённость входило, что гаджет всегда на связи, как его, так и мог. Гудки идут, значит, всё работает.

— Минут через тридцать будем? — задаю таксисту вопрос.

— Снова торопитесь? — поднимает брови. — Боюсь уже, вдруг, опять успеете.

А я боюсь, что, наоборот, могу не успеть.

В мыслях сразу всё самое страшное, что только может произойти. Отцу стало плохо с сердцем, он подавился едой, упал и ударился. Да, я паникёр ещё тот.

Когда заболевает Ланка начинаю внутренне дрожать. Головой понимаю, что это уже не в первый раз, что всё будет нормально, что организм справится, но всё равно сплю урывками всю ночь, трогая лоб: не поднялась ли температура? Прислушиваюсь к дыханию, достаточно ли оно свободное, и не могу успокоиться до тех пор, пока она не идёт на поправку. Убеждаю потом себя: вот видишь, болезнь отступила. Но как только что-то с ней не так, мои нервы снова натянуты, как струна.

В такие минуты всегда выручал Кораблёв. Говорил, чтобы я не драматизировала по пустякам. Что это вирус и организм борется. А потом обнимал, обхватывая руками, и казалось, будто я в большом тёплом коконе. Делил всё на два. Горькие моменты жизни, страхи, счастье. Сердце продолжало учащённо биться, нервничая, но приходило осознание, что не одна. Пусть семья небольшая, но мы есть друг у друга. Были. Теперь он тоже всё разделил, только иначе.

Всплывает картинка с Эдом. Это фото делала я. Он выглядит шикарно: серый свитер и голубые джинсы, пронзительный взгляд на меня через камеру. Я поймала кадр на одном из ужинов у моих родителей. Каждый раз, когда на экране возникало его лицо, невольно улыбалась. Сейчас хочется зашвырнуть телефон подальше, чтобы не видеть.

Кораблёв звонит уже в пятый раз, наверное, но слушать его не хочу. Не для того тащу ребёнка сквозь ночь, дабы выяснять отношения по телефону. О том, чтобы остаться, не могло идти и речи. Он бы никуда не ушёл, а делить с ним постель — не стану. По телу пробежало омерзение, и меня передёрнуло. Уйти спать в детскую? Не выход.