Онлайн книга «Ведьмина ночь»
|
Впрочем, теперь это не мои проблемы. Я ей посоветовала по поводу паркета и соседей сразу к начальству идти. И понастойчивей. Может, детство и мелкая пакость. Хотя… настойчивости Великоламской не занимать. Так что… — Ладно, — я встала. — Мне еще вещи собирать. — Так быстро? — А то… Машенька ведь в положении. Понимать надобно. И не нервировать своим присутствием, что в участке, что в городе. — Погодь, — Афанасьев тяжко встал. Старый он. И давно уже может на пенсию по выслуге лет уйти. Ему и предлагали. Но Афанасьев отказывался. И вовсе не потому, что пенсия маленькая, скорее уж дело в том, что вся-то его жизнь, по собственному Афанасьева признанию прошла вот тут. В участке. И дома, в однокомнатной квартирке, полученной еще лет двадцать тому, его никто не ждал. Он ушел куда-то в кладовку, которой давно заведовал на общественных началах, где и шубуршался, долго так, с душой. А я… сидела. Смотрела. На стену, на которой снова начала трескаться краска. Светло-зеленая в этом году. Её клали поверх старой, а потому и пары недель не проходило, как краска вздувалась пузырями. Пузыри лопались, а потом краска начинала слезать. На портреты. Смешно. Сразу у входа доска с особо опасными и разыскиваемыми. Чуть дальше — другая, уже почета. Правда, не обновлялась она уже лет пять как. И фотки выцвели. И физии, что на одной, что на другой доске, чем-то неуловимо походили друг на друга. — Вот, — Афанасьев вышел, подволакивая ногу. Никак опять суставы разболелись. А я ж мазь ему делала. — На. На стол бахнулся сверток. — Что это? — А ты поглянь, — он подвинул ко мне. Старая ветошь, бечевка, которую долго приходится пилить ножом. Он у Афанасьева тупой, только масло резать и годится. Вощеная бумага, которой на почте пакуют посылки. И… — Это… — я убрала руки. — Это же… — Бабки моей, — сказал он печально. — В не так давно отошла. И перекрестился. Это он зря. Такие вещи креста не любят. — Ведьмою была. Потомственной. И мамке бы моей тоже быть, да она дар будить не стала… сбегла из дому, а после уж поздно. Сама знаешь. Знаю. Книга выглядела не просто старой — древней. Обложка из задубевшей кожи потрескалась. Страницы казались желтыми. Но стоило коснуться, и я ощутила эхо силы, той, древней и знакомой каждой ведьме. — Ну я ж вовсе вот… мужик. — Все одно мог бы. — Мог бы, но… — Афанасьев пожал плечами. — Дело-то такое… молодым был. Дурным. Считал, что на кой оно мне? Тогда же ж что? Времена другие были. Совсем. Маги — это да, сила и почет. А ведьмаки с ведьмами, да знахарки — пережиток прошлого. Мошенники и все такое… Я решилась коснуться книги. Кончиками пальцев. И мысленно попросила прощения, что вот так вот. — А потом уж как-то и отступать не отступишь. Гордость и глупость — страшное сочетание, — он тяжко опустился на стул. — Бабка моя сто пятнадцать лет прожила… тоже гордая. Могла б ученицу взять. Многие просились, а она только глянет и отказывает. Это уже странно. Ведьмы чужих не любят, но и позволить своему роду прерваться? — Потом померла… — Как? Сто пятнадцать для ведьмы, конечно, возраст, но не сказать, чтобы предельный. А там, под обложкой, чую силу немалую. Старая книга. Очень. — Пожар случился, — Афанасьев поморщился. Пожар? Чтобы у ведьмы дом загорелся… — В селе соседнем. Позвали её. Роженица там… в деревне-то больше ведьмам верят, чем всяким там. |