Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 177 – Екатерина Насута

Я верю.

Мне тоже страшно заговаривать. Сама себе лгу, что сие потерпит, что окрепнуть ей надобно… а дух, или кем он там был, сгинул. И не вернется.

Акадэмия же ж.

Не попустят.

…а все ж крепко черемухою пахнеть…

— Ты… – Игнат выступил из-за кустов. – Это ты… ты виновата!

— Чегой?

От же ж… в чем это я виноватая? Я растерялася. А заодно уж озлилася на себя. Сколько можне! Пошла до садочку. Задумалася. Оглохла и ослепла. Небось, пожелай какой тать жизни лишить, и пискнуть не поспела бы. И нечего на Акадэмию надежу иметь.

Вона, бабку с нежитию во внутрях Акадэмия пустила.

…хотя так и не поняли, кто именно.

Стоит Игнат.

Белый. Страшенный. Глаза выпучены, волосья дыбом стоят. И глаз дергается.

— Доброго дня, – говорю я, а сама думаю, что ж на него нашло-то? И как назло, час ранний, в садочку пустенько. Туточки и в иные дни не многолюдственно. Садочек-то особый.

Заговоренный.

С деревами предивными, с травами редкими. Вона, в первом семестре вовсе запертый был, чтоб всякие студиозусы, понимания лишенные, зазря не шастали, травы оные не топтали.

— Здоров ли ты, боярин? – говорю, а сама перстенечек, Еською подаренный, щупаю.

Всего-то надобно, что повернуть на мизинчике.

Тут-то Еська и услышит, что я зову.

А надо ли?

Игнат свой же ж. Пусть и злится. Кулаки сжимает.

Того и гляди – кинется… с чего б? Не скажу, что мы с ним ладили, но и ворогами смертными не были. Он наособицу держался, сам с собою… а тут вот…

— Ты, – просипел. – Виновата… из-за тебя матушка… из-за…

…и отступил.

Попятился.

— Надо было просто… просто и без затей… игры эти… а она обещала, что… она обещала… а теперь матушка… матушка теперь…

Он отступал по дороженьке, но взгляда с меня не спускал. А я так и стояла столб столбом, дышать и то боялася, чтоб не спугнуть боярина.

Блажит.

Знать, приключилася с Ксенией Микитичной беда какая. А он с горя и повредился умом. Мелет, сам не ведает чего. После, как отойдет, жалеть станет С людями они завсегда так, когда горе разум мутит.

— Присядь, – говорю.

А он лишь головой тряхнул.

— Ты и твой… ублюдок… он маму… он… клялся… отомстить клялся… – Игнат рванул ворот алого кафтана, и золоченые пуговицы дождем посыпались на дорожку. – Он это! Я знаю!

— Игнатушка…

— Заткнись! Ты его покрываешь… все его покрывают… а он убийца! Я видел! Я знаю…

И взгляд его шальной зацепил меня.

…огонь.

…гудит пламя, пляшет. Нестрашно, непонятно только, отчего все суетятся. Матушка вот во двор выскочила. И Игната сама на рученьки подхватила, накинула на голову шаль, стоит и приговаривает:

— Не бойся, малыш, не бойся…

А он и не боится.

Он же воин.

Как отец. Отец умер, конечно, но и пускай, о нем Игнат нисколечки не жалеет. Редко тот появлялся, а когда объявлялся в матушкином тереме, на Игната и не глядел. Если ж случалось встать пред отцовским взглядом, то с Игнатом странное приключалося.

Робел.

И колени слабели.

И икота нападала, а то и похуже. Батюшка вопросу задает, а Игнат ответить не способен, будто холодная рука горло стискивает. Стоит он, молчит, краснеет. Если и выдавит словечко какое, то запинаясь. Батюшке, конечно, сие не по нраву.

Хмурится.

И матушке выговаривает, мол, что за сын у него растет, слаб и робок, будто девица. А Игнат не девица. Его сглазили просто. Сам слышал, как о том ключница матушке сказывала.