Онлайн книга «Внучка берендеева. Второй семестр»
|
Ох ты, горе горькое… Стою перед Игнатом и… жалко его… это ж как надо напужать человека, чтоб он всю прочию жизню боялся? И ныне-то, Арея не видючи, трясется весь. Да только, коль думает, что Арей виновный, его бы и убивал. Я-то каким боком? Об том и спросила. А сама-то жду… считаю мгновеньица, щит плету, хотя ж не уверена, что спасет он от Игнатовой волшбы. Не сам он камешек оный подобрал, не сам заклятьем обплел, не сам придумал ко мне несть. — …ты, может, и не виновата, но… прости… я не могу допустить… он и вправду к тебе привязан. Не знаю, что нашел, но если тебя не станет, он сорвется… и тогда… тогда все увидят, что он такое… если сам не сгорит… Игнат осекся и губы облизал. А после просто бросил камушек мне под ноги и отступил… — Прости… – донеслося до меня. И взвился столп огня до самых до небес. Не рыжее. Не желтое. И не синее даже, которому случается поселиться в заговоренных горнах. Белое пламя. Чистое, что снег первый. И лопнул мой щит, едва коснулось оно. А я глаза закрыла. От сейчас сгорю… стану пеплом, а с бабкою так и не перемолвилась словцом… и с Ареем… что с ним станется? А с царевичами… …Милославою, которая… Пламя обняло. Окружило. Дыхнуло жаром. И запахло сразу волосом паленым… дышать стало тяжко, а в горле заскребло… и отпустило. Живая? Иль целиком к заговоренному мосту перенеслася? Во плоти, как святая, про которую бабка сказывала? Я глаз приоткрыла… нет, сдается, святости во мне для этаких чудес маловато. Да и на мир иной, заповедный, сие место не похожее. Сад. Не сказать, чтоб обыкновенный… черемухою пахнет и так крепко, что вот-вот расчихаюся. Дорожка речным камнем мощеная. По левую сторону от ее – ветренички белые колышутся… колыхалися, ныне ж – пятно черное, не пепел даже, спеклася земля до корки… Я присела. Руку протянула. И убрала. Жар идет от земли, что от печи, камни дорожки вон красные, остывають… а от ветреничков и воспоминания не осталося… а я живая. Ущипнула себя за руку. Живая. И стою… дышу… кашляю, потому как в горло будто песку сыпанули… а еще… косу подпалила. Вона, волосья закрутились, обрезать придется, а я того зело не люблю… и добре, если пальца на два, а то и на ладонь… если не больше. От дура! Живая. А по косе печалюся. И плачу, стою, слезы размазываю… стою и размазывю… — Зося! Зося, ты… Еська подскочил и по спине ляснул. — Живая! Я кивнула. Говорить не могла… живая… и вправду живая… стою… дышу… а косу подпалило… как я без косы… куда без косы… И разревелася. — Ну ты чего, Зослава… ты чего… – Еська ажно растерялся, обнял как-то… как сумел. Отвернул. – Не гляди туда… не надобно… расскажи, чего случилося… а и не гляди… Куда не глядеть? На пятно? На человека, иль на тое, что с этого человека осталося… лежит, скукоженный, косточки обсмаленные… кафтанчик тот сразу полыхнул… и волосьев не осталося… а у меня коса паленая. Горюю вот. От него вовсе не осталося ничего, один только перстенек на мизинчике уцелел… с камушком синим, гладеньким, как тот… Сам виноватый. И как оно получилось? Щит-то лопнул… мой щит лопнул от белого жара… и я б сама… а он… как вышло, что живая я? Или… Я сунула руку в кошель, и половинка клятое монеты сама в руку скользнула. Опалила пальцы. Вот же ж… и значится, она? Или… Я в Еськино плечо носом уткнулася и сказала тихо: |