Книга Дети Крылатого Змея, страница 102 – Екатерина Насута

Боль отрезвила.

И заставила уйти с линии удара, и вопль возмущенной твари был лучшею наградой. Она все же попыталась дотянуться. И острые жвалы щелкнули у самой морды Зверя.

Он ударил, метя по глазам, и хрусталь фасеток рассыпался искрами…

На что похож пробой?

На калейдоскоп, внутри которого оказалась Тельма.

Синий. Желтый. Красный.

Осколки цветов, смешавшиеся воедино. И каждый из них норовил соединиться с иным, образуя при том фигуры сколь удивительные, столь и уродливые.

Калейдоскоп был подвижен.

Он вращался, стирая разницу между верхом и низом. И тело Тельмы, распятое на разноцветных пятнах, перестало ощущать пространство. Она висит ли вниз головой? Лежит ли? Стоит?

Существует ли вовсе?

Она есть.

Несомненно.

Но где?

Пространство изгибалось, обтекало Тельму, ластилось, пробовало ее на вкус, примеряясь к тому, чтобы сделать ее-человека частью себя.

— Я не хочу, — Тельма изогнулась, пытаясь выбраться из липкой синей лужи, на поверхности которой всплывали синие же глаза. Глаза были выразительные, выпуклые, с пушистыми ресницами. Ресницы вздрагивали, и глаза меняли цвет.

Красный.

Зеленый.

— Я найду выход…

Надо успокоиться. Выровнять дыхание, если, конечно, она еще дышит. Уцепиться за что-то… за что? За стук сердца? Оно вот, выскочило из груди и легло на ладонь, ровное, блестящее, что камень. И похоже, если не на картинку из учебника, то на игрушку.

Живую.

Сжимаются желудочки, выталкивая кровь. Набухают предсердия, и сосуды-провода связывают это сердце с телом Тельмы. Если перерезать, то все остановится.

Нет.

Она решительно затолкала сердце в грудь.

Образы.

Всего-навсего образы, которые сидят в подсознании воплощением собственных ее страхов. И пробой лишь открыл дверь на изнанку разума Тельмы.

На самом деле нет ничего.

Цвета?

Искаженное восприятие. Ей следует вспомнить… синее пятно… это полотенце. Конечно. Старое кухонное полотенце, а глаза на нем — пятна от ожогов. Желтое? Чашки. Или чайник… стол. Люстра.

Комната нехотя возвращала утраченное обличье, хотя и оставалась при том неуловимо иной.

Изнаночной.

Подсознание.

Надо выбираться, пока Тельма не застряла в нем окончательно. Она оглянулась и застыла. Двери не было. Ни там, где ей полагалось находиться, ни на полу, ни на потолке. И эта отсутствующая дверь вызвала приступ паники…

— Успокойся, — раздался сзади знакомый голос. — Это всего-навсего воображение.

Найджел Найтли сидел за столом, забросив ногу за ногу. И черная обгоревшая кожа шелушилась, из трещин сочилась сукровица, но при том Найджел выглядел весьма довольным жизнью.

— Ты выглядишь жалко, — сказал он, глядя сверху вниз. — И ты сама это знаешь.

— Знаю.

Он прав.

Воображение.

И Найджел рожден им же.

— С чего ты взяла, что справишься?

— Справлюсь.

— Ты еще ребенок. Всегда была ребенком. Ублюдок, которому в приюте самое место. Не представляю, зачем Элиза с тобой возилась?

Страхи и комплексы.

Незалеченные раны, которые обрели право голоса. И среди них скрыта дверь наружу.

— Уверена? — подсознание издевалось над Тельмой.

— Нет, — честно ответила она. Быть может, ее судьба — остаться здесь, внутри себя, в компании собственных кошмаров, до скончания жалкой жизни.

Нет, Мэйнфорд, конечно, позаботится о Тельме, настолько, насколько это вообще возможно. Отвезет ее, пускающую слюни, мычащую, в приют. Перепоручит целителям и сестрам, а уж те…