Книга Дети Крылатого Змея, страница 47 – Екатерина Насута

Это было странно. Гаррет никогда не любил проблем, особенно чужих, а свои собственные с радостью перекладывал, если находилось, на кого переложить.

— А как же репортеры? — Мэйнфорд обернулся, но лица брата не разглядел, тот словно спрятался в тень.

— Я был ее другом…

По официальной версии.

Еще шаг.

Комната роскошна, но в кои-то веки роскошь не вызывает раздражения. Напротив, Мэйнфорду почти комфортно в этом пространстве.

Высокий потолок.

Лепнина.

Люстра на цепи данью моде Старого Света.

Трюмо и раскладное зеркало. Туалетный столик, не заставленный — заваленный сотней банок, баночек и флаконов, которые предстоит запротоколировать. То-то техники порадуются грядущей ночи… ковер мягкий.

Платяной шкаф.

Элиза Деррингер наверняка могла позволить себе гардеробную, но она поставила в спальне платяной шкаф. Белый. С резными дверцами и ручками из горного хрусталя. Мэйнфорд остановился перед этими дверцами и вновь напомнил себе, что их, как и самого шкафа, не существует.

Кровать.

Четыре столбика и балдахин, подобранный атласными лентами. Зачем ей балдахин, если в доме и так тепло? Или вновь же дань моде?

Женщина на кровати.

Она была спокойна и красива. И это удивило Мэйнфорда. Смерть уродует всех.

Кроме Элизы.

Всхлип…

…нельзя любоваться трупом, а Мэйнфорд этим и занимался. Он упрямо смотрел именно на лицо, то лицо, которое известно было едва ли не каждому человеку в Новом Свете. Совершенное каждой чертой своей. И показалось вдруг, что она вот-вот очнется.

Ошибся братец.

Напутал.

Элиза спит. Бывает же и такое. Наглоталась снотворного… выпила…

Он коснулся шеи, пытаясь прощупать пульс. Шея была еще теплой, а вот сердце молчало. И искра, горевшая в Элизе, погасла. Позже штатный целитель определит время смерти. А в морге и причину назовут. Сейчас же… она заслужила немного покоя.

И Мэйнфорд поднял шелковую простыню, которой было прикрыто тело.

…шаг.

…и вновь кровать, но с другой стороны. Теперь, когда лицо Элизы не отвлекает, можно разглядеть остальное. Простыня тонка, она обрисовывает ее тело.

И лужу крови, собравшуюся у ног, не способна скрыть.

Эта лужа ярка, вызывающа, и запах крови становится тошнотворным, он заставляет Мэйнфорда отступить, зажимая нос пальцами. Он ведь не девушка, впервые встретившаяся со смертью. Ему случалось всякого повидать, и от помойки местной несло куда как гаже… тогда почему?

Шаг.

И другая комната. Гостиная с морским пейзажем на стене. Море бурное, но все равно какое-то идеализированное, что ли, как и кораблик, замерший на вершине волны. Он опасно накренился, грозя вот-вот сорваться в провал между волнами, и надо полагать, море не упустит своей добычи.

Мэйнфорд отвел взгляд.

Картина удручала.

И эта комната в сине-белых тонах. Полосатые гардины, полосатая же мебель… женщина, присевшая на самом краю диванчика. Она была красива, пожалуй, слишком красива для горничной, матушка в жизни не оставила бы подобную девицу в доме.

— Она действительно умерла? Умерла… — девица мяла платочек и прикладывала его к сухим глазам. — Она была так добра, но… понимаете… она иногда позволяла себе… выпить позволяла… и характер. У нее такая нервная работа…

Девица говорила.

Мэйнфорд слушал.

Констебль, присевший в углу, незаметный, почти слившийся с голубыми обоями, протоколировал. Надо будет, чтобы девица после этот протокол от руки переписала, так оно надежней. Одно дело подпись, пусть и кровью оставленная, а другое — собственноручно выведенные слова.