Книга Измена. Не знала только я, страница 106 – Аника Зарян, Каролина Шевцова

Я ждал, что Волошина будет возмущаться, кричать, но она почему-то молчала всё заседание, смотря куда-то в сторону, а под конец просто ухмыльнулась, бросив:

«И тут меня нашла, чертова пыль»...

— Пап... — Света льнет ко мне, бледная, худая.

Уже третий месяц она не может нормально есть. Врачи говорят — на нервной почве развилось тревожное расстройство. Но дочь отказывается от лечения, потому что главным пунктом является работа с психотерапевтом.

Света панически боится их теперь.

Она с трудом сдала выпускные экзамены.

Она отказалась от мечты стать психологом.

Всё, чего она хочет — повернуть время вспять. Забыть всё, что случилось. Всё, что она наговорила матери.

Хочет пойти к Вере и попросить прощения, но не находит в себе решимости, потому что сама себя простить не в силах.

Не представляет, как смотреть матери в глаза. И взяла с меня слово не пытаться вызвать в Вере жалость, не рассказывать...

Но каким-то чудом нашла сегодня в себе силы пойти на заседание и тоже дать показания. — Пойдем в бабушке...

Сегодня полгода, как ее не стало.

Июнь.

Все вокруг цветет и зеленеет с каким-то наглым, не знающим пощады жизнелюбием. Природа воскресает, а наш мир все еще лежит в руинах, припорошенных пеплом того, что я когда-то считал своей жизнью.

И что теперь?..

Не жизнь, а отсчет времени. Как срок, отмеренный мне за преступление, которого не совершал, но в котором виню себя каждую секунду. Не по статье Уголовного кодекса — по статье собственной совести. Волошина хоть получила свой срок, но мое наказание куда страшнее. Мне предстоит с этим жить.

Паркуемся.

Идем по тропинке, издали замечая знакомый участок с черной гранитной плитой. С фотографии на меня смотрит мама. Смотрит спокойно, с той самой материнской любовью, в которой я посмел усомниться.

Я опустился на колени, касаясь ладонями холодного камня. Трава вокруг подстрижена, лежат свежие цветы. Сегодняшние.

Вера. Кто же еще? Она приходит сюда, я знаю. Но и здесь мы до сих пор ни разу не пересеклись.

— Прости, мам... — выдыхаю я в очередной раз вместо приветствия, всё еще надеясь, что станет легче.

Но нет, легче не становится...

Да и просить прощения бесполезно. И бессмысленно. Ничего нельзя исправить. Ни её смерти, ни того, что я не увидел, не понял, не защитил их. Ни маму, ни Веру, ни даже Свету. Я сам привел Волошину и позволил влезть в нашу жизнь и методично разрушать всё, что мне дорого.

Света ничего не говорит. Но судя по тому, как она морщит лоб, как заламывает пальцы и поджимает губы, весь диалог она ведет в своих мыслях, к которым я никак не могу пробраться, чтобы хоть чем-то помочь дочери.

Запрокинув голову, смотрю на питерское небо, подернутое легкой дымкой. В детстве мне казалось, что на кладбище всегда должно быть пасмурно и грустно. А сегодня солнечно, и поют птицы. Миру нет дела до нашей трагедии. Он просто живет дальше.

Домой едем молча.

Тишина напрягает до спазмов в мышцах. Понимаю, что еще немного — и я потеряю еще и дочь. Понимаю, что Вера бы нашла выход. Но Света просила молчать.

И я молчу.

Чувствую себя не мужчиной, а тряпкой. И от этой мысли передергивает.

— Милая, поедем в твой любимый ресторан. Закажем, как ты любишь, поке, роллы, сашими — что захочешь!

Света лишь сдавленно стонет и отворачивается к окну. И только тогда до меня доходит, что за гребаную чушь я только что сказал.