Книга Адвокатская этика, страница 35 – Лирика Альтер

Настало время закопать топор войны. Не враги мы друг другу. Да и не были ими никогда по большому-то счёту, сами придумали эту игру, сами же в неё поверили.

— Позвонишь мне после того, как встретишься с Дмитрием?

— Я планирую подъехать к нему часов в одиннадцать, как долго мы будем беседовать — не знаю, но особо разглагольствовать я не собираюсь.

— Я буду в фитнес-клубе в это время.

— Что? — удивился я. — Так поздно? Или твой тренер по самообороне только в это время освобождается?

— Нет, просто у меня сегодня много дел, а вечером очень хочется сходить поплавать.

Люблю бывать в бассейне одна, никто не подгоняет, не толкается. Поэтому я хожу по ночам.

Тем более, этот фитнес-клуб всё равно круглосуточный.

— Ясно. Давай тогда сразу туда подъеду? Подожду, пока ты вдоволь наплаваешься и всё тебе расскажу.

Ярцева закусила губу.

— А давай, — ответила так, будто бросила вызов.

Я не смог скрыть своей лукавой улыбки. Спасаясь от моего пристального взгляда, Оля посмотрела на наручные часы.

— Я бы ещё поболтала, но мне пора, — приподнялась, задумалась о чём-то, но тут же вынырнула из раздумий и двусмысленно сказала напоследок: — До вечера, Гордин.

— До вечера… Оля.

Она ушла, а я ещё долго смотрел на дверь. Потянулся к серой кожаной папке, не решаясь открыть её и увидеть своими глазами отрывок из прошлого Ольги Ярцевой. Эта папка хранила в себе слишком много боли.

— Ну же, — поторапливал я себя. — Ты такого за свою практику насмотрелся, вряд ли эти фото смогут тебя удивить.

Расстегнул папку и вынул документы. Текст, много текста — заключения, показания, протоколы. Я

читал их внимательно, не пропускал ни единого слова. И чем глубже я погружался в тот страшный день, тем сильнее в меня проникала ненависть к Антипову. Он мне никто, я не должен был испытывать какие-либо эмоции, но они обуяли меня. Злость, желание уничтожить этого недо-мужика били током, заставляли вздрагивать. Меня опять триггерило. И опять не по-детски.

Переворачивал страницы, изучая копию уголовного дела. На чёрно-белых листах я увидел фото жертвы. Дурнота подкатила к горлу, я сглатывал, сглатывал, но становилось лишь хуже.

Эти фотографии были сделаны в день нападения. Раны на коже… да и от кожи толком ничего не осталось. Куски мяса, выжженые кислотой. Первая мысль — захлопнуть папку, но я не смог. Пальцы не слушались. Смотрел, как под гипнозом. Мои ресницы замерли, глаза высохли от напряжения, а лицо превратилось в застывшую каменную маску.

— Оля… — с болью в голосе прошептал. — Оленька…

Неосознанно коснулся подушечками пальцев фото, словно хотел стереть химические ожоги с её тела. И пока я это делал, сам не понимая, зачем, чувствовал, как внутри всё задрожало, сердце пропускало удары один за другим — со мной происходило что-то невообразимое, до этого неведомое, незнакомое.

Когда-то во время учёбы в универе нас — студентов — повели в крематорий. Это посещение было частью учебной практики. Помню тот запах, помню тошноту, от которой все студенты поголовно становились зелёными. Но тогда я был юнцом, так почему же сейчас меня так же накрыло?

Но не было отвращения или ужаса. Была дикая жалость, чувство несправедливости и горечь от невозможности всё исправить.

Я видел шрамы, я видел Ольгу Ярцеву после страшного нападения. Но это было сильно после.