Книга Кандидатка на выбывание, страница 12 – Катерина Крутова

— Нам объявили войну, — говорю вслух, потому как повисшее в кабинете молчание требует действий, а кроме слов дать мне пока нечего. Руки чешутся что-то разбить, но в долбанном отцовском музее можно ненароком повредить наследие мировой культуры. Хватает и того, что осколки рюмки хрустят под ногами, а кровь с ладони капает на светлый ковер.

— Аптечка есть? — это Марика. Удивительно быстро взявшая себя в руки и требующая от бесшумно материализовавшегося слуги перекись, пластырь и что-то еще. Через несколько секунд жена уже садится рядом, не спрашивая, разворачивает мою ладонь и щедро заливает ее шипящей жидкостью. Кровь сворачивается, кожу щиплет, а я смотрю во все глаза на сосредоточенное бледное лицо, прикушенную нижнюю губу и тень от длинных ресниц на щеке. Пять лет назад я мог оставить ее — окровавленную, в истерике на пороге того чертова клуба — саму разбираться со своими проблемами. Сейчас, скорее всего, она была бы мертва, и я, возможно, тоже. Или гнил в русской тюрьме, откуда даже связи отца не смогли бы вытащить. Но красивые бабы — моя ахиллесова пята. Даже сейчас, зная характер этой стервы, не могу не смотреть и не замечать. Марика заканчивает обработку раны, приклеивая широкий пластырь, и ловит мой взгляд. В ее глазах колдовской зеленый разбавился карим, точно природа не смогла решить, к кому отнести эту бабу — к тем, кто плотно стоит на земле или другим, предназначенным очищающему костру. Ведьма держит меня за руку и видит насквозь:

— Значит разводиться пока не будем? — а в голосе страх, прикрытый нервным смешком. Фру Даль может не знать, что такое любить, но чувство ужаса ей знакомо не понаслышке.

— Jävla skit*(с шведского, дословно «дьявольское дерьмо», но это одно из наиболее грубых ругательств, аналогичное русскому «какого хуя»), — это уже Виктор Даль наконец-то проявляет эмоции. — Вы двое, идемте со мной. Покажу — до чего доводит развод.

Мы покидаем кабинет, чтобы стремительно, почти бегом пересечь анфиладу бесконечных безлюдных комнат — библиотека, каминная с баром, столовая с гигантским столом, но одним набором приборов на одинокой салфетке, музыкальный салон с роялем и стеллажами виниловых пластинок и еще какие-то меблированные в музейном стиле помещения, вероятно, прилагаемые к статусу богача с русскими корнями. Так далеко вглубь отцовских апартаментов я не заглядывал. Не было ни повода, ни желания. Да и сейчас не хочется, но не привыкший к отказам упрямец мчит впереди, распахивая двери силой мысли, и волочет нас за собой на невидимой привязи беспрекословного подчинения старшему и сильному. В любой другой ситуации я бы взбрыкнул, но не сейчас — когда труп одной из нас лежит внизу, а враги, не боясь, позорят имя Далей в прямом эфире на весь мир.

За последней дверью — спальня, в которой отец не спешит включать свет.

— Ничего не трогайте, — бросает, словно мы шли изучать коллекцию его пижам или примерять на себя кальсоны. Щелкает выключатель. Марика ахает за спиной, непроизвольно цепляясь за мою ладонь. Скрежещу зубами, но руки не выдергиваю — конечно, супруга выбрала ту, где свежий порез, и вонзила ногти аккурат в пластырь. Сама лечит — сама калечит. Я бы и сам охнул, хотя трехэтажный мат здесь более уместен.

В спальне разгром — кровать разворочена и залита чем-то красным, подушки порваны, гардероб нараспашку, лоскуты сорочек и брюк усеивают пол лентами черно-белого серпантина. А белая стена превращена в алтарь сумасшедшего сталкера — десятки фотографий, сделанных скрытой камерой — Виктор Даль на прогулке с борзыми, мы с отцом на деловом ланче, Марика в бутике, выбирающая туфли. И между ними другие — выцветшие от времени, хранящие лживую память так и не ставшей счастливой семьи: молодой Виктор целует восхитительную невесту, девушка с внешностью ангела держит на руках кучерявого, похожего на купидона, карапуза, карусель мчит, а парнишка крепко держится за шею расписной лошади. Детство, которого я не помню. Улыбающаяся женщина в венке полевых цветов на фоне нашего дома на Оланде — мать, которой я не знал.