Книга Кандидатка на выбывание, страница 27 – Катерина Крутова

Та скамейка с видом на Стокгольм до сих пор любимое место в Скансене* (парк-зоопарк-музей под открытым небом на острове музеев в центре Стокгольма), но сегодня не до ностальгии и созерцания красот.

— Лика! — несется ко мне маленький вихрь, не выговаривающий букву «р», но способный сбить с ног своей непосредственной любовью.

— Надин, — улыбаюсь впервые за несколько дней, подхватывая на руки малышку в красном комбинезоне, уже потерявшую интерес ко мне, зато сунувшую любопытный нос в кулек с печеньем.

— Привет, Марин, — Вера подходит следом за дочерью. Светлые волосы, фиалковые глаза, шубка из серебристого меха. Из нас двоих — она красавица, я дурнушка. Объективно и без самокритики — Вера Варшавская — самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. Но, кажется, ей абсолютно плевать, что даже сдержанные шведы от мала до велика как один оборачиваются вслед. Герман определенно нелегально вывез из России настоящее сокровище в виде жены.

Их дочь — компиляция красоты матери и силы отцовского духа. Упрямства и энергии этой малышке хватит на десятерых. Пока мы неторопливо поднимаемся по ступеням, обмениваясь общими фразами для раскачки диалога, Надя успевает дюжину раз метнуться на самый верх и обратно, каждый раз получая в награду за марафон по печеньке. Пакет быстро пустеет, а девчушка недовольно морщит нос и требует купить голодному ребенку орешек для белочек и морковки для оленя. Планирует ли бедная голодающая девочка поделиться с животиной едой, мы не уточняем, переглядываясь с улыбкой и без раздумий потакая капризу. На центральной площади Скансена — рождественский базар, но полдень буднего дня немноголюден. Спрятав за щеку орешек и зажав в ладошке морковную палочку, неугомонное дитя носится по кругу за опрометчиво не улетевшим на юг гусем, а мы, наконец-то, переходим к главному:

— Видела Алинино интервью? — Вера не сводит с дочери глаз.

— Вся страна видела, — кривлюсь, вспоминая фальшивые слезы рыжей.

— Мы работали вместе. Тогда она мне казалась неплохой, можно сказать, почти дружили.

— С женой Радкевича?

— Тогда она не была его женой. Просто помощница юриста, но с ее помощью Граф пытался прибрать к рукам всю контору.

— Граф? — удивленно выгибаю бровь. Этого титула я раньше не слышала.*(подробнее историю Графа можно прочесть в первой части цикла «Без права на счастье»)

— Да, его так называли… — Вера замолкает, будто подбирая слова, а затем выплевывает в неожиданной ненавистью, — подельники. Бандиты. Сутенеры. Убийцы.

Мы редко говорим о прошлом — это своего рода табу. Что было в России, должно оставаться в России, но такой подругу я не видела ни разу: в глазах злоба, губы поджаты, шумное дыхание слышно в паре шагов.

— Герман разберется, — говорит успокаиваясь. Мне бы такую веру в мужа. Про Ингвара с уверенностью можно сказать только, что он не пропустит ни одних стройных ног.

— Как у вас дела, не считая всего этого? — Вера переводит разговор. Мрачное прошлое на дне фиалковых глаз развеивается, так и оставаясь тайной. Что скрывает эта хрупкая девушка, как и я, привезенная мужчиной в чужую страну, отвергнувшая все, что было раньше ради семьи? Только сейчас осознаю, что никогда не пыталась вывести Верку на откровенность, словно говорить о себе мне нравится больше, чем слушать собеседника. Обычно немногословная Варшавская для таких монологов подходит идеально. Вот и сейчас она ждет мой ответ, наблюдая за дочерью, а я вместо того, чтобы рассказать известное про убийство Ольги и попытаться вместе с подругой разобраться в происходящем, внезапно выдаю: