Книга Босс для булочки. (Не)Случайная встреча, страница 16 – Полли Уайт

Татьяна садится на край кровати, поправляет одеяло, прикладывает руку ко лбу дочери.

— Жаропонижающее не помогает? – спрашиваю я.

— Закончилось, – не смотрит на меня, она вся сосредоточена на ребенке. – Мне некогда даже заказ сделать в интернет-аптеке.

Во мне что-то щелкает. Ярость, кипевшая весь день, куда-то испаряется. Остается странная пустота и щемящее чувство, которое я не могу понять.

— Я привезу, – говорю и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и выхожу из квартиры.

Несусь по ночному городу, нарушая все правила, и нахожу круглосуточную аптеку. Покупаю три разных вида сиропа, пластинку таблеток, спрей для горла и кучу всякой ерунды, которую с умным видом рекомендует фармацевт.

Когда возвращаюсь, Таня все так же сидит у кровати. Она берет у меня из рук пакет, ее пальцы слегка дрожат.

— Спасибо, – тихо говорит и быстро отворачивается, но я успеваю заметить блеск в ее глазах. Не от слез. От простой человеческой благодарности.

Пока она дает лекарство Жене (так зовут дочку Татьяны), я стою в дверном проеме, чувствуя себя нелепо и чужеродно. Мой дорогой костюм, часы ценой в годовую зарплату секретаря – все это кажется ненужным и пафосным в этой уютной, немного захламленной квартире, пахнущей детским кремом и ромашковым чаем.

— Хотите чаю? – внезапно спрашивает. Татьяна проходит на кухню, и я, как загипнотизированный, следую за ней.

— Можно, – хриплю.

Сажусь за стол, застеленный дешевой клеенкой с рисунком в цветочек. Татьяна двигается устало, но с привычной ловкостью. Наливает чай в две розовые кружки, одна из которых явно детская, с фигуркой пони.

— Извините, что не пришла на работу, – шепчет, сверля взглядом стену. – Но я не могла оставить ее одну. Няни нет, мама уехала в санаторий.

Смотрю на ее профиль, на мокрую прядь волос, прилипшую к щеке. В этом небрежном образе, без яркой помады, она выглядит по-домашнему. Уязвимой. И от этого чертовски привлекательной.

Мысль обжигает, заставляя внутренне съежиться.

— Татьяна, – говорю, заставляя себя встретиться с ней взглядом. – Это мне следует извиниться. То, что я сказал… и что подумал… это недостойно. Я осел.

Она смотрит на меня с легким удивлением, как будто услышала что-то на неизвестном языке.

— Вы? Извиняетесь? – в ее голосе прорывается знакомая искорка. – Игнат Васильевич Макаренко, признающий свою неправоту? Мир определенно сошел с ума.

Уголки ее губ приподнимаются в медленной, усталой, но самой настоящей улыбке. Татьяна сейчас такая теплая, домашняя, как этот чай. И от этого по спине бежит предательский трепет.

— Ну, знаете ли, даже ослы иногда обладают проблесками сознания, – парирую, стараясь, чтобы в голосе звучала привычная издевка, но выходит оправдание.

Татьяна тихо смеется, и этот звук, тихий и хрипловатый, кажется мне сейчас красивее любой симфонии.

— Принимаю ваши извинения, Игнат Васильевич. И… спасибо за лекарства. Вы не должны были, но… это очень помогло.

— Я не должен был доводить вас, – поправляю, и это признание дается мне невероятно тяжело, но почему-то кажется правильным.

Цыпочкина смотрит на меня поверх своей розовой кружки. И в ее глазах я не вижу ни ненависти, ни вызова. Лишь усталую, но красивую женщину, у которой много проблем.

А она больше не видит во мне монстра. Она видит человека, который может помочь. И этот простой факт переворачивает все с ног на голову.